— Мика… — ошарашенно выдавил из себя Гарвел, быстро узнав в покойнике бывшего ополченца, — Что ж ты натворил то, полудурок…

Ответом ему было тяжелое молчание, нарушаемое лишь стонами раненных, да чьими-то громкими всхлипами. Источник всхлипов обнаружился когда мы миновали ворота. За ними на коленях стояла женщина. Стояла и почти что беззвучно рыдала, не сводя взгляда с подвешенного на верёвке тела. Рядом с ней стоял и нервно мял свою шапку мужик. Его лицо мне показалось смутно знакомым. Кажется, это был Авин. Тот самый крестьянин, который несколько дней назад встретил в полях наш обоз.

Завидев нас, женщина прекратила рыдать. Несколько долгих секунд смотрела, переводя взгляд то на меня, то на Айлин, то на Бернарда, то на Любоша. А затем вскочила и заорала.

— Ублюдки затраханные. Чтоб вы все подохли, псы паршивые. Чтоб у тебя твоя девка холерой заболела, колдунище пога…

Она не договорила. Авин схватил женщину за плечи, зажал ей рот ладонью. Затем посмотрел на меня. Смачно сплюнул. И поволок брыкающуюся и воющую супругу куда-то за хаты. Похоже, Мика, приходился им сыном.

Колонна двинулась дальше. Но на этот раз уйти далеко нам не дали. Дорогу, идущую к главной деревенской площади перегородили полтора десятка ополченцев с луками и самострелами наготове. Во главе у них стоял Одрин.

— С дороги, — глухо прорычал я, вытаскивая меч из ножен, — Сегодня пролилось уже достаточно крови. Но видят боги, мы готовы пролить ещё, ежели какая-нибудь мразь решит встать у нас на пути.

— Не сомневаюсь, — прошамкал командир ополчения. К новым дыркам, появившимся на месте выпавших зубов, привыкнуть он ещё не успел, — Но я не могу этого позволить.

— Построиться! — заорал я, повернувшись к солдатам, — Щиты вперёд, арбалеты в тыл. Живо!

Бойцы выполнили команду незамедлительно. Через несколько секунд улицу перегородил плотный строй щитов, за спинами которых расположились немногочисленные арбалетчики. Заскрипели тетивы взводимых самострелов.

Ополченцы заметно занервничали. Отступили на шаг. Затем ещё на шаг. Глефы и готентаги в их руках начали нервно подрагивать. На месте остался лишь Одрин. На лбу у командира ополчения выступили крохотные бисеринки пота. Лицо побледнело. Руки до побелевших костяшек вцепились в рукоять меча.

— Я не могу этого допустить, — повторил он, не сдвинувшись с места. Я подошёл к нему. Заглянул в глаза. И тихо спросил.

— И ты готов защищать его? Проливать кровь своих солдат за этого уёбка? За того, кто отправил тебя бить собственных родичей?

Одрин хищно оскалился. Его, лишённая половины зубов «улыбка», выглядела поистине жутко.