– Зачем тебе лей-линии на самом деле? – спросила она тоном, которым обычно отвечала Морту и Фару, только с нотками близкого срыва.

– Сама знаешь. Альтернативная энергия. Только она мне и нужна. – Либби вдруг стало трудно дышать.

– А почему, – сдержанно и очень осторожно, чтобы не сказать боязливо, поинтересовалась в ответ Белен, – он упоминал испытательный полигон Уэссекса?

– Не знаю. Я с этим никак не связана. – И это была правда.

Вероятно.

Белен прищурилась:

– Так кто это был?

– Коллега. – Либби судорожно вздохнула. – Старый друг.

– Очень старый?

– Общались раньше. На предыдущем проекте.

– Явно же не в НУМИ. – В голосе Белен отчетливо угадывалось какое-то… сомнение.

Либби обернулась к ней:

– Я решила, что после вчерашней ночи ты будешь честна со мной. Но ты по-прежнему лжешь, да? – мертвым голосом проговорила Белен.

– Я не лгу, просто…

– Я хотела верить тебе, – перебила Белен, нахмурившись еще сильней. – Я хочу тебе верить, – с нажимом, с болью в голосе проговорила она, – и, если ты назовешь любую, даже глупую, причину, мол, в канцелярии ошиблись, – я поверю. – Она с трудом сглотнула. – Но дело не в этом, да?

По щекам Белен текли злые слезы, и Либби прекрасно ее понимала. Ужасно, когда хочется кричать, гневаться и задушить кого-нибудь, а грудь распирает от тоски и вызванной предательскими гормонами мягкости, нежности.

– Что ты хочешь от меня услышать? – беспомощно спросила Либби.

– Правду. – Белен не сдвинулась с места, даже когда за спиной у нее показалась очередная группа туристов. – Всю. Прямо сейчас.

«Хорошо, – вздохнув, подумала Либби. – Хорошо». Видимо, от этого никуда не деться.

– Я родилась в тысяча девятьсот девяносто восьмом, – сказала Либби, и Белен недоуменно моргнула. – Я и правда окончила НУМИ, просто не в восемьдесят восьмом, а в две тысячи двадцатом. – Она откашлялась. – В тот же год меня завербовало Александрийское общество, хранители…