— Помогает. Чуть.

— Смерть этого человека. Она стоит того?

— Жизни? Отчасти. Победы? Вполне. Сил Милосердия теперь хватит, чтобы выстоять против Вэйрэна. Я очень надеюсь на это. Осталось только придумать, как попасть в его проклятую башню без Тиона. Тебе не нравится.

Она была внимательна.

— Да, — признал Вир. — Это напоминает рабство. Все таувины так делали?

— Не все. Но очень многие, если удавалось встретиться с тзамас и выиграть, а не оказаться разобранным на сотню полезных для некромантов кусков.

— А мой меч?

Сойка посмотрела на бывшее оружие Шрева, лежащее рядом с Милосердием.

— Когда Тион забрал магию, все наши клинки погасли. Разом. Лишили нас силы, ибо те, кто находился в них, ушли навсегда. Я перестала касаться настоящей магии, но сохранила свои возможности таувина, когда остальные, те немногие, кто пережил войну Гнева, их растеряли.

— Почему?

— У меня был колокольчик. И я все-таки великая волшебница в первую очередь, а во вторую уже таувин. Я сохранила крохи, сберегла их в первые века. Прошла через огонь, старея, но сохраняя память, и медленно, допуская столько глупых ошибок, начала возрождать нас. Однако получилось лишь с тобой. И хорошо получилось, раз он принял тебя.

— Мне же надо его тебе вернуть?

— Пф-ф. Я ни разу не смогла раскрыть его в щит, тебе же он подчиняется так, что остается только завидовать. Оставь себе.

Вир вновь взглянул на меч.

— Почему же этот клинок, да и мой, уцелели, когда остальные превратились в железки?

— Да все просто. Прежний владелец Милосердия умер в годы, когда шла Война Гнева, до того, как Тион совершил свой безумный поступок. Души тзамас в нем не было, так что он все удачно проспал и дождался меня. Что касается твоего — про него никто не знал. Скорее всего, он хранился в сокровищнице треттинских герцогов, а до них — у Единых королей. Возможно, с эпохи Юзель или Катрин. Уверена, должны быть и другие мечи того времени, но за жизнь я не смогла найти ни одного. То есть привозили мне много железок, но все они на момент финала войны Гнева содержали в себе душу тзамас.

— А Фэнико?

— К оружию, которое принадлежало раньше Тиону, я в жизни не прикоснусь добровольно. Он превратил его в веер и еще непонятно, что с ним сделал. Не желаю во время битвы оказаться с глупым лицом и лодочным веслом. Это шутка вполне в духе Рыжего.

Вир улыбнулся, представляя подобную картину, и тут же спросил:

— Выходит, в мой тоже можно вселить душу некроманта.