И Марико почувствовала это. Магию ночного неба, наполненного звездами. Магию заколдованного леса, в складках которого прячутся демоны.

Магию лжеца, укрытого правдой.

Она чувствовала это в каждом касании его губ, в каждом прикосновении его кожи к своей.

Обжигающее тепло этой новой эмоции. Она не осмеливалась дать имя этой надежде. Часть Марико понимала, что такое пламя лучше не трогать. Лучше не позволять чему-то добровольно сжигать ее. Но она ответила на объятия Оками. Ответила на каждый его поцелуй. На каждое прикосновение. Пока между ними не исчезло все остальное.

Кроме общих вдохов.

И невысказанных обещаний.

Лжи.

И незыблемой правды.

Черная орхидея

Черная орхидея

Канако наблюдала за своим сыном Райдэном, который сидел напротив сына ее врага. Она смотрела, как он смеется. Смотрела, как он внимательно слушает. Иногда перебивает.

Ее лицо было холодным и спокойным. Хотя внутри ее кровь кипела.

Император мечтал о мире, в котором оба его сына будут у власти. Року в роли императора. Райдэн в роли сёгуна.

В течение многих лет Канако улыбалась этой мечте. Улыбалась и дарила императору вкус своей силы. Вкус, опьянявший его. Держащий его в своем плену. Для нее не имело значения, что эта злая ведьма – жена императора – постоянно плохо с ней обращалась. Смотрела на нее сверху вниз, когда говорила. Принижала ее на каждом шагу. Для императора не было ничего необычного в том, чтобы иметь несколько жен. Для того, чтобы императрица унижала их из ревности или злобы.

Но Канако девятнадцать лет наблюдала, как эта карга плохо обращается с ее сыном.

Открыто издевается над ним. Открыто называет сыном шлюхи. Канако могла смириться с чем угодно, когда дело касалось только ее.

Но она больше не могла выносить презрения крошечной дьяволицы к Райдэну.

Император был ее любовником. Ее сын был ее любимым ребенком.

Когда дело дошло до верности Канако, не было никаких колебаний.

Она прошла через первый заколдованный мару. Прошла через следующую группу ворот. Затем еще одну. И еще. Канако остановилась перед цветущей орхидеей. Когда она подняла руку, поверхность ее листьев замерцала. Исказилась.