– Тем не менее сегодня ночью ты могла это сделать.
Гэнмэй опустила голову:
– Моя жизнь посвящена служению моему императору.
Император снова улыбнулся. Он кивнул ей на татами, стоящий перед железной жаровней для чая:
– Присоединишься ли ты ко мне за чаем?
Гэнмэй снова поклонилась:
– Только если мне будет позволено подать его.
Император с теплотой кивнул.
Шелк элегантного кимоно и носков таби Гэнмэй заскользил по циновкам, когда она опустилась на колени перед жаровней. С предельной осторожностью и аккуратностью она начала с того, что сложила кусок чистой оранжевой ткани втрое, а затем свернула его в аккуратный жгут. Используя одну сторону ткани, она сняла крышку с железной жаровни.
Император уселся на колени напротив нее. Выпрямился, черты его лица были почти мягкими.
Гэнмэй взяла бамбуковый ковш с длинной ручкой, чтобы начерпать дымящуюся воду в маленькую глазурованную фарфоровую чашу. Она ополоснула пиалу, затем другой стороной оранжевой ткани вытерла ее досуха, прежде чем аккуратно положить три крошечные ложки бледно-зеленого порошка
Бамбуковым венчиком и еще одной ложкой дымящейся воды Гэнмэй взбивала чай, пока тот не стал легким и пенистым. Каждое ее движение было точным. Спокойным. Искусным.
Такова была чайная церемония. Наполненная гармонией. Уважением. Чистотой. И умиротворением.
Она еще раз вытерла края, прежде чем поставить чашу перед императором. Прислуживая ему с почти нерешительной улыбкой.
Между ними было так много всего. Столько невысказанных чувств.
Император сделал большой глоток из чаши. Поставил ее обратно.
Гэнмэй ополоснула ее и повторила весь процесс, чтобы она тоже могла выпить из той же чаши. Разделить с ним эту церемонию гармонии и уважения.
– Я не был добр к тебе, – тихо сказал император, когда Гэнмэй допила свой чай.
Она ничего не сказала. Отказалась позволить надежде проникнуть в ее разум.