Корабль уверенно, ненадолго замирая на каждой тысяче подъёма, лез всё выше и выше, и поведение его менялось, а вместе с ним и мои ощущения тоже. С чувством лютого холода я справиться сумел, мне даже показалось, что после двадцати пяти тысяч немного потеплело и я теперь потихоньку освобождался от всего остального негатива, вызванного запредельными режимами работы систем «Ласточки».

Вентиляторы наддува воздуха мы отключать не стали, они что-то всё же понемногу подавали внутрь фюзеляжа, плюс ими занялась Лара, меня и Далина больше заботило то, что ходовые винты крутились на максимальных оборотах практически без нагрузки, почти без тяги, но странным образом её хватало. Скорее всего, потому что и сопротивления нашему кораблю воздух уже почти и не оказывал, одно накладывалось на другое.

Ещё и ветер здесь был неожиданно сильным, по моим субъективным ощущениям, около сотни километров в час, если не больше, но всё из-за той же разреженности воздуха, да из-за массы нашего корабля, он нас не сильно беспокоил. Ходовые двигатели с ним справлялись, хотя если дать ему волю, то мало нам не покажется.

Вообще меня не покидало странное ощущение безвременья и полного покоя. Чёрное небо, яркое, какое-то злое солнце, корабль, зависший в чуждой пустоте, хотя его вполне могло сейчас нести куда-нибудь километрах на ста в час, чувствам и своим ощущениям здесь доверять было нельзя абсолютно. Но это полбеды, хуже было то, что и многим приборам тоже.

Нужно было определить нашу скорость и направление движения, а потому я, не открывая глаз, чтобы не потерять то самое чувство единения с кораблём, перелез в обзорную кабину и уселся там. Уселся и вновь прислушался к себе, к кораблю, к экипажу и к высоте.

Было очень-очень тихо, Далин с Антохой переговаривались вполголоса, придавленные обстановкой на борту и за бортом, проснувшаяся Лариска, открыв рот, в огромнейшем изумлении пялилась в то окно, что сделали в машинном отсеке специально для неё, задумчивый Кирюшка сидел рядом с ней, составив саламандре тихую компанию, Лара тоже замерла, Арчи сосредоточился на работе до того, что больше ничего не замечал, не было ни ощущения скорости, ни угрозы, ни спешки. Вообще мы напоминали застывшую муху в янтаре, для которой всё кончилось давным-давно и которую несёт через время куда-то вдаль, и я помотал головой да открыл глаза, чтобы сбросить это наваждение.

Первое, что сразу же вогнало меня в нешуточную тревогу, был вид из обзорной кабины. Та аномалия, в которую мы хотели попасть, была много ближе и левее, чем ожидалось, должно быть дальше и правее по курсу, дозакрывался, блин, глаза, додёргался. Второе, от чего захолодело в животе и мгновенно вспотели ладони, был вид на Северные горы, никак, ну никак они не могли быть уже почти под нами.