Я подумал немного.

– Точно не знаю, но иногда мне кажется, что хочу.

– Но ведь на самом деле это не невозможно, Робин. И даже не очень трудно запрограммировать. Доктор Лаврова, если захочет, может написать программу, в которой будет испытывать все физические аспекты беременности, включая роды. И будет настоящий ребенок – настоящий в том смысле, в каком и вы сами настоящий, Робин, – торопливо добавил он. – Точно так же это может быть ваш и ее ребенок. Включая унаследованные черты, личность, которая будет развиваться по мере роста. Это будет, подобно всем людям, продукт природы плюс воспитание, с некоторой ролью случайности.

– А когда он дорастет до нашего возраста, мы будем в прежнем возрасте!

– Ага, – кивнул Альберт удовлетворенно. – Мы теперь переходим к старости. Вы этого хотите? Должен вам сказать, Робин, – продолжал он серьезно, – что вы будете стареть. Не потому, что вас так запрограммировали, но потому, что должны. Будут ошибки при передаче. Они начнут накапливаться, вы изменитесь, возможно, начнете распадаться. О, разумеется, ваша программа создана с огромной избыточностью, так что ошибки будут накапливаться не быстро, тут никакие числа не помогут. Но в бесконечное время – о да, Робин. Робинетт Броудхед через десять в двадцатой степени миллисекунд будет не совсем таким, как Броудхед наших дней.

– Замечательно! – воскликнул я. – Я не могу умереть, но могу стать старым, слабым и глупым!

– Вы хотите умереть?

– Я… не… знаю!

– Понятно, – задумчиво сказал Альберт, но на этот раз не голосом Альберта Эйнштейна. Голос глубже и ниже, и еще не успев посмотреть, я понял, чей это голос.

– О боже, – прошептал я.

– Совершенно верно, – улыбнулся Бог.

Если вам никогда не случалось появляться перед троном Судного дня, вы не знаете, каково это.

Я не знал. У меня были только смутные представления о великолепии, но великолепие вокруг оказалось гораздо грандиознее того, что мне снилось. Я ожидал… не знаю чего. Чего-то внушающего благоговение? Прекрасного? Даже пугающего?

Да, это пугало, но одновременно было и всем остальным. Огромный золотой трон. Я не имею в виду липкое обычное повседневное золото. Это золото светящееся, теплое, почти прозрачное; не металл, а сама сущность золота, ставшая реальной. Невероятный трон возвышался надо мной, окруженный занавесями из жемчужного мрамора. Словно Фидий и Пракситель вместе изваяли эти занавеси. Стул, на котором я сидел, был из теплой резной слоновой кости, на мне белая тюремная рубашка, и я смотрю прямо во всевидящие глаза Всемогущего.

Как я сказал, было не страшно. Я встал и потянулся.