Счёт времени Гаор потерял почти сразу. Его насиловали, как и было сказано, практически без перерыва. Сопротивляться после пыток током, с прикованными к стене руками он не мог. А их было двадцать человек, и они менялись. Гладя, лапая, насилуя, доводя его умелыми до омерзения ласками до насилия уже над кем-то еще, ловко подложенным под него… Глаз он не открывал, и не желая видеть залитый его кровью кафель, и потому, что глаза после тока болели и слезились. Своих мучителей он различал по голосам.

— Расслабься, — повторил Младший, гладя его по спине и ягодицам, — себе же хуже делаешь.

Гаор молчал, из последних сил напрягая мышцы. По-другому сопротивляться он не мог. Тогда, в первые доли, когда его втащили в пресс-камеру, он услышал над собой:

— Всё, лохмач, щас мы тебя оприходуем.

Попробовал рвануться, и… очнулся уже прикованным к стене с разрывающей внутренности болью. Оказывается, один из «прессов», потом он узнал, что того зовут Шестым — почему-то у большинства вместо имён были простые номера — дал ему глотнуть воды, а после тока пить нельзя. Тогда он задохнулся собственным криком, потом его долго и болезненно выворачивало наизнанку, и Младший гладил его по голове и убирал из-под него рвоту и нечистоты, чтобы ему не разъело болячками кожу. Младший так и ухаживал за ним, большинство заставляли его кричать, только если к камере подходил надзиратель, и шептали ему прямо в ухо, навалившись и придавливая к полу:

— Кричи, надзиратель рядом. Ну же, кричи, не подставляй нас, Лохмач.

А Шестой и ещё тот, которого другие называли Резаным, насиловали не по приказу, а в своё удовольствие, и будто им было мало того, что с ним делают, не упускали случая ущипнуть за мошонку, крутануть ему член, потыкать чем-то металлическим в ожоги от электродов. Будто… будто имели к нему что-то личное, или… Боль путала мысли, он терял сознание, иногда ему давали полежать в забытьё, но чаще приводили в чувство болью или нашатырём.

Боль от вставленного стержня была настолько острой, что он вскрикнул. И услышал, как совсем недалеко удовлетворённо хохотнул чей-то сытый басок. Надзиратель?

— Старший, — приказал тот же голос.

— Да, господин надзиратель.

— Двоих в надзирательскую наряди, — и снова хохоток, — а то ночь долгая, скучно.

— Да, господин надзиратель, двоих в надзирательскую, — спокойно ответил Старший и гаркнул: — Резаный, Гладкий, живо марш!

Мимо Гаора прошлёпали быстрые шаги, дважды лязгнула дверная решётка. Младший повернул его набок, погладил по животу и лобку.

— Не надо, — прохрипел Гаор. — Уйди.