Новенький прислушался и быстро наклонился над Гаором, почти коснулся своим ртом его лица и быстро зашептал:

— Идут, левую ногу приподними и руку мне прижми, вот так, правильно, и тебе не больно, и мне удобно.

Мимо камеры тяжело прогрохотали подкованные ботинки, вдалеке хлопнула дверь, и всё стихло. Немного выждав, Новенький выпрямился, но руку не убрал и удивлённо сказал:

— Чего это спецуру сюда занесло? Хреново.

Гаор невольно кивнул. Новенький опять прислушался и встал.

— Сейчас покормлю тебя.

Он отошёл, и Гаор осторожно, стараясь не дёргаться, чтобы не разбудить дремлющую в плечах боль, попробовал оглядеться. Камера была больше обычной рабской. Нары в один ярус и низкие, широким помостом, раковина, параша как в отстойнике. Он прикован к стене напротив, под какими-то полками, четвёртая стена — решётка и за ней коридор. И всё белое, кафельное, даже нары выкрашены белой эмалевой краской.

— Вот, я тебе хлеб в кипятке разболтал, — Новенький, бережно держа большую слабо дымящуюся кружку, сел рядом с ним на пол. — Твёрдого тебе нельзя пока. Попей.

— Отвяжи, — безнадёжно попросил Гаор.

Вместо ответа Новенький подсунул руку ему под голову и, упираясь ладонью в его затылок, помог приподняться, прижал горячий край кружки к его губам.

— Маленькими глотками пей, — просто сказал он, — а то захлебнёшься.

Гаор послушно глотнул горячую густую жидкость. Проглоченное болезненным комком прокатилось по пищеводу.

— Через боль глотай, — по-прежнему тихо сказал Новенький. — Ты третий день без еды, только воду пил, а от чего другого тебя выворачивало сразу, мы и не стали давать. А ты упрямый, и злой, на допросах у тебя получится. Младший на допросе плохо работает, насилует, а сам плачет, никакого, — Новенький усмехнулся, — эффекта. Вот встанешь, и тебя вместо Младшего оставят. А Младшего в «печку». И чего его сюда сунули? «Пресс» он никудышный, только дневальным может, аккуратный. А Шестой зарываться стал. Ему командуют «стоп», а он как не слышит. Ну, и заломал… сынульку. У клиента — это кого допрашивают, клиентом называют — ну, так вот, у клиента инфаркт. Ушёл к Огню, без всякой пользы для протокола.

Гаор пил жидкую хлебную кашу и слушал спокойный, даже весёлый, голос Новенького. Возразить, сказать, что он не палач и палачом не будет, он даже не пытался. Чего самому себе врать? Умереть ему не дадут, а после пресс-камеры другой жизни у него не будет. Когда он допил, Новенький прислушался и озабоченно покачал головой.

— Так, смена у них. Давай, задницей кверху крутись, я тебе стержень вставлю, чтоб не привязались, а мне ещё отмывать всё. Да не дёргайся ты, третий день, привыкнуть пора.