И Гаор снова улыбнулся.

— Давай.

Всё ж таки с мальцом легче, чем с девчонкой.

Первушка встретила его с насмешливым сочувствием.

— Никак опять вразумили. Ну, раздевайся.

Гаор спокойно разделся. Стоять голым перед чужими он давно привык. «Это Первушка чужая?» — мимолётно удивился он, подставляя себя её внимательным глазам и пальцам. Осмотр, промывание ссадин, ледяные примочки к синякам на лице, смазывание губ какой-то не слишком приятной на запах и вкус мазью.

— Не облизывайся, — строго, но не приказывая, сказала Первушка.

— Понял.

— Всё-то ты понимаешь, да опять залетаешь. Упрямый ты, Дамхарец.

— Ага, — кивнул Гаор.

— Одевайся и посиди, пока впитается. На этот раз тебя за что?

— За память, — улыбнулся Гаор.

Первушка с интересом посмотрела на него.

— Отбивали или освежали?

— И то, и другое. Чтоб одно забыл, а другое вспомнил.

Первушка кивнула.

— И как?

— Как я хочу, — уже серьёзно ответил Гаор. — Над своей памятью я сам хозяин.

— Ты раб! — сердито сказала Первушка. — Ничему ты не хозяин, помни. Ты весь в хозяйской воле, весь, понял?!

«Ээ, да у неё, похоже, свои заморочки», — весело подумал Гаор. И тут же сообразил. Ну да, это она о Милке, Милку-то она мать, а мать… мать и есть, с этим не поспоришь.