— Но вы использовали не все документы.

— Только те, что в открытом доступе, профессор.

— Разумно, — кивнул Варн Арм, разглядывая сидящего напротив Туала. — Жаль, что вы оставили науку ради журналистики. Я помню ваши студенческие работы.

Туал улыбнулся.

— Спасибо, профессор. Я тоже помню. Ваша школа незабываема. Особенно тактичность и деликатность критики.

Оба рассмеялись, вспомнив, как исписанные листы летели к двери под возмущённый рык профессора: «Компиляция?! Вон!»

— И всё-таки…

— Да, профессор, я понимаю. Для научной работы слишком эмоционально, а для газеты слишком сухо. Но… мне пришлось воздержаться от любых комментариев, чтобы не подвести газету.

— Логично и разумно, — кивнул Варн. — К тому же сами документы весьма красноречивы. И хотя вы взяли только последние шесть веков, тенденция прослеживается.

Туал кивнул.

— Собственно именно для этого я старался. Как мы дошли до сегодняшнего состояния и где окажемся, если будем идти в том же направлении.

Варн вздохнул.

— Вы не первый задумавшийся об этом.

— Знаю, профессор. Но не хочу оказаться последним. Назревает война.

— Но до неё ничего измениться не успеет. А после войны…

— А после неё, профессор, будет уже поздно думать. Послевоенные соображения должны возникать до войны или, в крайнем случае, во время войны, а те, что возникают после, называются уже предвоенными.

— Вы его помните? — удивился Варн. — И даже почти дословно.

— Во-первых, я с ним согласен. А во-вторых, грешно забывать учителей.

Имени опального, исчезнувшего — вышел из дома, в университет не пришёл, домой не вернулся, тела ни в одном морге не нашли, полиция искать отказалась — учёного, коллеги и учителя, оба не назвали, не столько из опасения подслушки, сколько по привычке не произносить вслух того, что может оказаться опасным.

— И если не успеем, — кивнул Варн, — то после неё думать об этом будет просто некому.