– Ты знала? – спрашиваю я. – Когда ударила его – знала?

Ася пожимает плечами:

– Я знала, что такая толпа народа не ввязалась бы в тупой спектакль, чтобы запудрить мне мозги. – Она еще раз шурудит огонь и бросает ветку поверх горящих дров. Трет лоб, оставляя разводы сажи, и машет рукой: – Да нет, просто мне было так страшно, что, когда он попытался схватить меня за руку, я перестала соображать. Думала, если он ко мне прикоснется, я от ужаса умру. Ну и двинула тем, что подвернулось. – Она поворачивает ко мне перепачканное лицо, по-совиному моргает красными, воспаленными глазами. – Но теперь-то я не убийца, как думаешь?

– Думаю, нет, – говорю я. Она кивает со слабой улыбкой, утыкается лицом в сгиб локтя и шумно, с содроганием зевает.

– Надо, наверное, бояться, а я вообще ничего уже не чувствую, только спать хочу, – говорит она. – Устала, слишком много всего. – Она снова зевает. – Залезу в палатку, почитаю и спать…

– Спокойной ночи, – киваю я. Время еще детское – только-только начало темнеть, но мое тело тоже налито свинцом. И правда – слишком много всего. Отличная идея – почитать немного и отключиться…

Ася озирается, почесывая шею, и подхватывает с бревна куклу. Я представляю, как она запихивает этот огарок в свой спальник, а потом лежит в темноте, выдергивая из себя что-то лишнее, что-то новое, и мертвая кукла, растерявшая слова, молча лежит рядом. Уговариваю себя: ничего не случится за ночь. Выпьет своего супрастина и вырубится. Мало ли от чего люди чешутся. В конце концов, мы уже почти две недели в тайге – может, она от грязи прыщами пошла, вот и колупается. Противно, но совершенно точно не страшно.

Все эти мысли о прыщах и аллергии – как гнилая нитка, которой я грубо сшиваю разрывы в привычной реальности; это отвратительные, уродливые, ненадежные швы, но сейчас они делают свое дело. Мне удается успокоить себя; глаза начинают слипаться. Я знаю, что засну и так, но все-таки хочу книжку – чтобы не доваривать день во сне. Я точно помню, что в палатке ее нет…

И в арчимаках, оказывается, тоже.

Стоя на коленях перед их распахнутым, чуть влажным, пахнущим специями нутром, я вспоминаю скользящее прикосновение к ноге, глухой удар о камень, едва различимый всплеск чего-то канувшего в бешеную реку. Как глупо. Чего я только не роняла и не теряла в этих горах, но утопить книгу…

Кто-то тихо движется у меня за спиной, и я оглядываюсь так резко, что едва не выворачиваю шею. Ася стоит надо мной, печальная и растерянная.

– А я книжку потеряла, – грустно говорит она. – Кажется, на броду из арчимака выпала…

– У меня тоже, – киваю я. Ну надо же, думаю. Не монеты, не еда, не кровь и не огонь – всего лишь слова.

Похоже, Ася думает о том же.

– Кто бы мог подумать, что они книжками берут, – бормочет она и неловко замолкает. Неуверенно посматривает на меня, как будто боится заговорить, и наконец решается: – А ты правда не пьешь?

– Почему же, пью, – усмехаюсь я. – Просто мне удобнее, когда все думают, что нет…

Ася выставляет ладонь, прерывая мои объяснения, и закапывается в свои арчимаки с таким решительным видом, словно собирается с ними драться. Искать приходится недолго – очень скоро она выбрасывает на землю тяжело булькнувшую полторашку. Примерно литр чистого спирта.

– Ударила Саньку в самое сердце, – говорю я. – А пустую взять догадалась, чтобы разводить?

– А то, – улыбается Ася.

* * *

Ася выпивает и бессознательно похлопывает по узкой дырявой спине куклу, сидящую на ее колене. Задумчиво хрустит стеблем колбы, распространяя мощный запах чеснока.

– Знаешь, я вас слегка боялась сначала, – улыбается она.

– Кого – вас? – Я выбираю из кучки пару листиков понежнее, макаю в соль и тоже принимаюсь жевать.

– Ну тех, кто на базе работает. Местных, – она смущается. – Ничего, что я так?

– Понятия не имею, – ухмыляюсь я, – я-то не местная. Я-то, – я начинаю хихикать, – приблудная.

Ася неуверенно улыбается.

– А на вид и не скажешь. Я еще поначалу думала – про всех вас, скопом: вот кто свободен… Жизнь идет как идет, а ты ее принимаешь, никаких заморочек, по большому счету – все пофиг, даже спорить не о чем. Потом сообразила, конечно.

– Что сообразила? – спрашиваю я, когда понимаю, что продолжать она не хочет.

– Что это очень злая иллюзия, – вздыхает Ася. – Какая же это свобода, если ничего не важно и, что бы ни случилось, ты просто соглашаешься?

Во рту появляется привкус сырого мяса, и я поспешно отпиваю из кружки. Спирт обжигает горло, смывая все лишнее.

– Сурово, – я неловко усмехаюсь. – Может, куклу приберешь пока?

Слабая улыбка исчезает, будто стертая грязной тряпкой.

– Конечно, – хрипло говорит она, пряча глаза. – Извини.

Ася перекладывает куклу на землю, чешет колено, будто горелая резина оставила ожог, и приподнимается; только тогда я наконец спохватываюсь.

– Ну уж нет, – я тяну ее за рукав, и Ася поворачивается ко мне с таким видом, будто не узнает. – Ну-ка, – я хватаю куклу. – Ну-ка держи. Давай, усаживай обратно.

Я суечусь, пытаясь впихнуть куклу ей на колени, и в конце концов она подхватывает ее и ерзает на бревне, снова усаживаясь поудобней. Я торопливо подливаю в кружки спирт, быстро взглядываю на Асю: все еще выглядит растерянной и огорченной, но убегать вроде передумала и даже скрестись перестала.

– Здесь не все соглашаются и не всегда, – говорю я. Из упрямства, чтобы совсем уж не сдаваться. Потом вспоминаю Саньку, рванувшего через перевал за лопатой, и понимаю, что не так уж и не права. Меня разбирает недобрый смех, и нужно усилие, чтобы подавить его. – Иногда мы просто игнорируем, – говорю я, и мне становится совсем обидно. – Ты же ничего не знаешь, – говорю я.

– Конечно не знаю, вы же по-настоящему даже друг с другом не разговариваете, не то что с туристами. – Бесит эта чертова кукла, думаю я, а Ася вдруг хихикает: – Это ничего, так, наверное, даже лучше. Мы же сюда за романтикой тащимся, правильно? А тут вы таинственные такие. Знаешь, я еще в походе думала: вы когда по-тихому совещаетесь или гоняете туда-сюда по своим делам, на разбойников похожи. – Ее голос уже слегка плывет, и слова звучат чуть невнятно. – Не настоящих, конечно, а таких, картинных. Из «Графа Монте-Кристо». И знаешь что? Панночка тоже так думал, я видела… У него прямо картинки в глазах мелькали.

– Ну да, ну да, – фыркаю я, – романтические оборванцы, кто устоит. – Я тихонько бормочу, похлопывая рукой по колену: – Вы похожи на разбойников, сказала она, падая навзничь и заведя глаза, – оказывается, у меня тоже немного заплетается язык, да и ритм выходит не таким уж четким. – Сними сапоги – мы будем танцевать рок-н-ролл на мокрой траве…

Я замолкаю: не помню, что там дальше. Что-то про бухло с привкусом групповухи. Не дождавшись продолжения, Ася решительно запихивает куклу в карман и хулигански ухмыляется.

– Лучше так, – говорит она и вдруг выдает, глядя прямо перед собой: – Hit the road Jack…

– Да ладно! – ошеломленно ору я, но Ася только трясет головой.

– And don’t you come back no more no more no more no more…

У нее неожиданно низкий, хрипловатый голос.

– And don’t you come back no more…

Она бросает на меня лукавый взгляд, и я точно знаю, чего она от меня хочет. Я тоже хочу, но ведь не получится… Я зажмуриваюсь и набираю полную грудь воздуха.

– What you say?! – верещу я дурниной, срывая горло, и Ася запрокидывает голову и хохочет довольным басом.

– Hit the road Jack…

Черт, черт, не помню, как дальше, одни обрывки, я же все испорчу… Мы уже на ногах и, притопывая и размахивая руками, прищелкивая пальцами, приседая и покручивая бедрами, идем вокруг лиственницы-коновязи. Голова куклы торчит из кармана Асиной куртки, и в мертвых обгорелых глазах плещется безумное веселье.

– Woah woman oh women don’t treat me so mean… – ору я, – па пара пам пара пам парарарам…

Мы танцуем, танцуем посреди бесконечного ночного нигде, в центре бескрайнего мокрого ничего, и невидимая тайга стоит вокруг нас, смотрит на нас, перешептывается с горами о нас. А мы танцуем, и это – важно, ничего на свете нет важнее сейчас, а потом я запутываюсь в ногах и валюсь в мокрую траву – черт, это веревка, на которой стоит Караш, я лечу, лечу кубарем под уклон и, наконец затормозив, встаю на четвереньки.

– Ты как? – тревожно спрашивает Ася, и я неуверенно поднимаюсь. Оттираю руки от земли, пропуская сквозь пальцы мокрые листья травы.

– Надо кофе, – объявляю я.

– Кофе! – с восторгом соглашается Ася. – А как ты думаешь, спирт еще остался?

…Она глотает из горла, шумно запивает кофе.

– А знаешь, что я еще люблю? – говорит она и негромко начинает: – Мне придется отползать…

– Кто ж не любит, – говорю я тихонько. Я не могу ей помочь – не помню, не помню этих слов, помню только ощущение от них. Пытаюсь подхватить: – Мне придется обойтись без синих сумрачных птиц, без разношерстных ресниц… – голос пресекается, и меня скручивает и разрывает на части. От нее меня всегда разрывает на части. – Мне все кричат – берегись… – шепчу я.

…В горле саднит. Я жадно докуриваю до фильтра, отправляю бычок в костер и оглядываюсь в поисках воды. Ася уткнулась лицом в колени; ее спина содрогается, и я пугаюсь.

– Эй! – я трясу ее за плечо. Ася мотает головой и начинает рыдать в голос. – Ну ты чего?

– Музыка, – гнусаво говорит Ася своим коленкам, – я никогда больше не услышу настоящую музыку… и книжка потерялась…