– Ну давай, пап, мог бы и помочь немного, – пробормотала она отцу.

Элис запустила руку в сумку любительницы объятий и достала ее кошелек. Имя на водительском удостоверении – Дебора Финк, фотография десятилетней давности, и, судя по ней, тогда Дебора была стройнее, а ее еще темные кудри доходили ей до плеч. Адрес – Западная Восемьдесят девятая улица, всего на пару кварталов южнее Помандера. Вполне возможно, Элис тысячу раз проходила мимо нее на улице или даже сидела рядом с ней в сто четвертом автобусе, идущем по Бродвею.

* * *

Постучавшись, в палату заглянула врач. Элис застыла на месте, как пойманный с поличным магазинный вор. Врачом оказалась высокая темнокожая женщина со стетоскопом, к которому была прицеплена маленькая игрушечная коала, отчего ее легко можно было спутать с педиатром. Людям куда больше нравились бы врачи, будь они все похожи на педиатров. Элис представила коробку с наклейками и маленькими игрушками – призами за стойко перенесенные сложные или неприятные процедуры.

– Ой, здравствуйте, – бросила Элис и принялась заталкивать кошелек обратно в сумку Деборы, уколовшись в процессе вязальной спицей. – Блин! Ничего, я в порядке. – Она вынула руку из сумки и пожала свежеобработанную антисептиком ладонь врача.

– Меня зовут доктор Харрис, я сегодня делаю обход. Вы дочка Леонарда? – спросила доктор Харрис, выдавив на руку еще антисептика из висящего на стене диспенсера и потирая ладони.

Элис кивнула.

Врач прошла в палату. Удивительно было наблюдать, насколько уверенно некоторые люди чувствуют себя рядом с болезнью, рядом с телами, которые выходят из строя и перестают выполнять свои функции. Но ведь выходить из строя – это, в конце концов, тоже их функция. Это Элис не может этого принять и пытается плыть против течения.

– Вчера я разговаривала с вашей мачехой и еще побеседую с ней сегодня. Пока что состояние вашего отца стабильно, но я хотела бы, чтобы с вами пообщались врачи из паллиативного отделения и рассказали, чего стоит ждать и как сделать так, чтобы он чувствовал себя комфортно. Думаю, что скоро встанет вопрос о переводе его в хоспис. – Доктор Харрис прервалась. – Вы в порядке?

Элис была не в порядке.

– Конечно, – ответила она. – Просто… сами понимаете.

– Понимаю. – Доктор Харрис перевела взгляд на Леонарда. – Он очень упорно боролся. Ваш отец сильный мужчина.

– Спасибо, – сказала Элис. Доктор Харрис сдержанно улыбнулась и ушла, задержавшись снаружи, чтобы написать что-то на доске.

– Прости, что не сказала тебе, – обратилась к отцу Элис. – Твоя догадка мне понравилась больше. Что мы старимся красиво и с достоинством и живем на Помандере. – Она понизила голос. – Я замужем. У меня двое детей. Я не знаю, есть ли у меня работа. Как мне узнать, есть ли у меня работа? Я не знаю, как это работает, пап. Нужно было задавать больше вопросов.

Леонард издал какой-то звук – не то от боли, не то от дискомфорта, не то просто во сне. Элис наклонилась к нему и положила руки на его ладони. «Пап, ты меня слышишь? Прости, что не рассказала тебе. Но я здесь. Я вернулась. Это я, пап. – Язык Леонарда зашевелился во рту, как у попугая. – Я была там, а теперь я тут, и теперь все по-другому, и я не знаю, что тут вообще, блин, происходит». Кое-что все-таки не изменилось – она все так же словно пыталась докричаться до отца с края огромной пропасти. Слов никто не услышит, а то, что нужно сказать, лучше было бы сказать раньше. Она была не из тех, кто сидит у смертного одра некогда близкого человека в ожидании покаяния, тайного кода к сейфу, полному любви и нежности. Элис с отцом всегда были такими чудесными друзьями. Она знала, что это удача, большая удача, когда характеры членов семьи дополняют друг друга. В мире столько людей, которые всю жизнь жаждут быть понятыми. А Элис всего лишь хотела еще немного времени.

Раздался свистящий звук, похожий на тот, с которым отдергивают шторку для душа, – вернулась Дебора с пакетиком чипсов под мышкой, сникерсом и двумя стаканчиками кофе.

– Вот тебе на выбор, – сказала она.

Элис вытерла глаза и взяла кофе из ее левой руки.

– Мэм… – пробормотала она.

Дебора махнула освободившейся рукой, и чипсы тут же оказались на полу. Они обе одновременно наклонились, но столкнулись в узком проходе у кровати Леонарда.

– Ну что ты, милая, – сказала Дебора. – Я же просто твоя Дебби.

– Я всегда хотела, чтобы он нашел себе кого-нибудь, – сказала Элис. – Правда хотела.

– Я знаю, – ответила Дебора. Дебби. Ее мачеха Дебби, которая называла ее «милая». – Он бы ни за что не позвал меня на свидание, если бы не ты.

– А можно мне тоже сникерс?

– Насколько я знаю, сейчас все еще твой день рождения, лапочка. Хоть все бери. – Дебби подвинулась вперед, пока носки их ботинок не соприкоснулись, и потянулась поцеловать Элис в лоб. От нее пахло теплым молоком, дешевым кофе и жасминовыми духами. Элис вспомнила все статьи, книги и глупые заметки о женщинах, которые берут от жизни все, которые когда-то читала, и о том, что сама попытка подсчитать, сколько всего кто-то пытается впихнуть в свою жизнь, ужасно обесценивает весь процесс. Сама она никогда даже не задумывалась о том, что могла бы иметь, или о том, чего не могла.

– Давай, – ответила Элис.

Глава 40

Глава 40

Томми сказал, что вечеринка будет неформальная, но затем добавил, что официанты приедут в четыре, чтобы к шести успеть все подготовить, а бармен придет в пять, но алкоголь уже привезли, и к тому моменту, когда к ним домой начали прибывать люди в накрахмаленных рубашках и черных жилетах, Элис уже понимала, что у них с Томми разные представления о слове «неформальный». Элис вспомнила кое-что: она сама хотела вечеринку. Она всегда хотела вечеринку, но в итоге не получала от нее никакого удовольствия.

Гардеробная у нее была невероятная: не как у Шер Хоровитц в «Бестолковых», конечно, где вешалки ездили на электрическом приводе, но около того. Помимо винтажных платьев, многие из которых Элис узнала, и стопки голубых джинсов, огромная комната была переполнена качественными, дорогими дизайнерскими шмотками, которые она ни за что не смогла бы позволить на бельведерскую зарплату. «Ну ладно», – подумала Элис. Вот это уже больше похоже на правду: это уже крутая часть путешествий во времени, этот эпизод она знает. Элис обшарила все вешалки, точно участница «Гонки по супермаркету». Вернулась в спальню и уселась на кровать напротив двери. Ей стало интересно, кто придет на вечеринку. – Элис открыла почту и начала листать список имейлов. В основном всякий мусор, как обычно. Она забила в поиске «Бельведер», и ей выпало порядка тысячи писем: бланки согласия на прививки, благотворительные сборы, обсуждения подарков учителям.

– Охренеть, я прямо мамочка, – пробормотала Элис. И не просто мамочка, а бельведерская мамочка. Родители там бывали разных категорий, но самих категорий было не то чтобы море, скорее лужица. Леонард в своих футболках и гигантских кроссовках никогда не вписывался в картину, как единственный кривой палец, но при этом у него было достаточно денег, чтобы его просто не принимали в тусовку, вместо того чтобы смотреть на него сверху вниз. У Элис было много друзей из Бельведера, которые устраивали туда своих детей: Мелинда так делала, да и в целом большинство сотрудников, у которых были дети. Внушительная скидка на обучение была очень весомой привилегией, хотя, по словам некоторых приятелей Элис, за последние годы ее внушительность ощутимо усохла. Вот такие родители ей нравились. А другие, те, которых они с Эмили называли «родители полного тарифа», – не особенно.

Но она знала, как они выглядят. Элис достала из гардеробной несколько платьев: струящихся, обтягивающих, расшитых бисером и даже одно с перьями – и разложила их все на кровати. Как наряжать куклу, только по-настоящему. По крайней мере, в этой версии ее настоящего.

В комнату приковыляла Дороти и тут же устремила перепачканную джемом руку к бежевому наряду, которое прекрасно подошло бы какой-нибудь очень богатой монашке.

– Привет, Дороти, – сказала Элис. – Тебе вот это нравится?

Дороти облизала ладошку и потрясла головой.

– Мне нравится розовое.

Не поспоришь, розовое платье было что надо. У него был высокий ворот с оборками, как у Энди Уолш в «Девушке в розовом», а подол доходил до середины бедра и там взрывался облаком из перьев, которых хватило бы на десяток страусов.

– А тебе не кажется, что это перебор? – спросила Элис. Дороти рьяно затрясла головой.

– Оно как фламинго. – Дороти, похоже, была очень непосредственной девочкой. Элис была уверена, что она бы очень сильно любила ее, будь она ее матерью. Сумей она вспомнить, что она ее мать. Элис чувствовала, как что-то – любовь или, может, нежность – наполняет комнату, точно невидимое облако. Она не совсем так представляла себе материнство, но что она вообще о нем знала? Собственную мать она живьем почти не видела – три-четыре воспоминания, только и всего. Бо́льшая часть их общения проходила на расстоянии и уже после того, как Серена ушла. Люди постоянно рассказывали Элис, как невыносимо тяжело для матери потерять опеку над ребенком, другое дело, если мать идет на это добровольно. Материнство сродни катанию на лыжах или умению соорудить красивый ужин из того, что есть под рукой, – этому, конечно, можно научиться, но легче всего это дается тем, кто видел, как это делают другие, причем с раннего детства.