– Но ты же не неудачник!

– Еще какой, – хмыкнув, Андрей отталкивается от перил. – Даже про театр ему не сказал. Изворачиваюсь, как могу, только бы он не понял, насколько сильно мне это нравится. Хочешь узнать почему?

– Почему?

– Он это отнимет. Он всегда отнимает то, что мне нравится, так что это секрет. Говорит, у него большие планы на мое будущее. Хирургия. Династия Суворовых! – Андрей корчит рожу и жестко добавляет: – Хрень. Не хочу я быть врачом! Не хочу «идти по стопам великого человека». Рядом с ним я так и останусь крошечным, незначительным, ничтожным. И все-таки… Имею ли я вообще право жаловаться? Сыт, одет, айфон новенький… По сравнению с Егором и многими другими мне и правда повезло, так почему я чувствую себя таким… таким…

Он не договаривает, но я, кажется, знаю, о чем он. Видела это там, на глубине…

– Несчастливым? – тихо спрашиваю я.

– Да, несчастливым.

Внизу по рельсам, грохоча, проносится товарный поезд. Я пытаюсь считать вагоны, но сбиваюсь после двадцатого. Пауза затягивается. Знаю, я должна что-то сказать, как-то его подбодрить или, может, обнять, но пошевелиться не могу.

– Если честно, я не знаю, что сказать, – с трудом выдавливаю я.

Андрей отмахивается:

– Тогда лучше вообще ничего не говори. – Он снова опирается на перила и делает глубокий вдох. – Тем более что ты как-то… не могу объяснить, но ты как будто видишь меня насквозь. Это пугает, блин. Чушь, конечно, но иногда мне кажется, что ты узнаешь, что я чувствую, раньше меня самого.

Я краснею. Если бы он только знал, насколько близок к правде…

– Магия вне Хогвартса? – неловко поддразнивает Андрей. – В таком случае, может, поделишься суперсилой?

Я с облегчением выдыхаю и нервно смеюсь. Вытягиваю руки перед собой, развернув их запястьями вверх, и в шутку говорю:

– Бери.

Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Поддержать его задорный тон, сменить тему и вывести из моря одиночества на сушу, но он не улыбается. Берет мои ладони в свои и бережно поглаживает запястья большими пальцами. Хватает их крепче. Тянет меня к себе и, склонившись…

…це-лу-ет.

Сердце делает сальто назад. Его губы прижимаются к моим губам – холодные, нежные… Я замираю. Внутри меня взрываются краски. Я тянусь к нему всей душой, но тело словно застыло в испуге.

– Посмотри на меня, – тихо просит Андрей в мои губы. Его дыхание пахнет кофе.

Я поднимаю глаза.

– А теперь ответь на мой поцелуй.

И я подчиняюсь.

Мы возвращаемся, держась за руки. Оксана сразу это подмечает. На мгновение на ее лицо возвращается улыбка, но вкупе с тенями, залегшими под глазами, выглядит это жутковато. Холодный свет больничных ламп делает все вокруг каким-то потусторонним, даже нас самих.

Я сажусь рядом, и Оксана тут же кладет свою голову мне на плечо. Открываю рот, чтобы спросить, как она, но не успеваю. Из-за поворота появляется высокий врач в распахнутом халате. У него очень худое лицо с резкими чертами. Глаза под широкими бровями кажутся холодными, злыми и… смутно знакомыми. Я прищуриваюсь, склонив голову набок. Где же я могла его видеть?

– Родственники Егора Герца присутствуют?

Мне почему-то чудится в его голосе совершенно неуместная издевка. Говорит он с нами, но смотрит только на Андрея.

– Я его подруга. Его девушка. – Оксана взволнованно делает шаг вперед.

Врач бросает на нее насмешливый взгляд и с оскорбительной медлительностью проговаривает:

– Де-е-евушка. Ясно. О состоянии несовершеннолетнего пациента имею право разговаривать только с родителями или опекуном.

Он разворачивается, чтобы уйти, и я всего на мгновение вижу его лицо в профиль. Вспышка узнавания пронзает сознание. Это же…

– Пап, – тихо произносит Андрей.

Мужчина останавливается. Недовольно морщит губы и нарочно медлит с ответом.

– Он стабилен, – все-таки проговаривает он холодно. – Внутренних повреждений нет, но сломано два ребра. Чудо, что нож не задел внутренних органов. Череп тоже не пробит, сотрясения нет. Он уже пришел в себя. На ночь оставлю под наблюдением в своем отделении, а дальше пусть выметается. Семен наложит ему швы и отвезет в палату.

– Если можно, не звоните его родителям, – робко просит Оксана. – Мы сами…

– Он несовершеннолетний, естественно, я позвонил его родителям! – нетерпеливо перебивает отец Андрея, делая особое ударение на слове «естественно». – И естественно, им не дозвонился. Абсурд, как только эти люди… Знать не хочу, что там у них происходит. Но утром, если никто за ним не явится, придется вызвать бригаду из детской. Пусть переводят его и сами разбираются. Это меня не касается.

Оксана прикусывает губу, а внутри меня медленно, но неотвратимо нарастает возмущение.

– Андрей, на два слова.

Они отходят в сторону, но недостаточно далеко. Мне прекрасно слышны их голоса, и почему-то… почему-то кажется, что это не случайно. Отец Андрея намеренно унижает его у нас на глазах.

– Почему Семен мне звонит и говорит, что мой сын привез в травму какого-то бомжа? Почему не ты?

– Не хотел отрывать тебя от работы.

– Как любезно с твоей стороны. Только мы, кажется, договаривались, что ты не будешь больше общаться с этими людьми.

Андрей, ссутулившись, отводит взгляд:

– Мы не общаемся. Я просто помог.

– У них нет будущего. У тебя – есть. Если будешь держать свое слово и делать, как договаривались. Это понятно?

Волна внутри меня превращается в цунами. Вспыхнув, я делаю шаг в сторону Андрея и его отца, но Оксана хватает меня за руку и едва заметно качает головой. «Не вмешивайся», – беззвучно произносит она одними губами.

– Понятно? – с нажимом повторяет отец Андрея.

Андрей стискивает кулаки с такой силой, что костяшки пальцев белеют, и выталкивает из себя всего одно слово:

– Да.

– Не удивлен. Но разочарован.

– Погоди. – Андрей хватает отца за рукав халата. – Можно нам к нему? Пожалуйста. Только один раз, обещаю. Сделаю, что скажешь.

Мужчина раздраженно вырывает руку и, резко кивнув, уходит. Он шагает так быстро, что расстегнутый халат развевается за его спиной, словно супергеройский плащ. Андрей с размаха ударяет кулаком в боковую стенку кофейного автомата. Звук получается таким громким, что я вздрагиваю, а Оксана вскрикивает. Ее голос – тихий, слабый – приводит Андрея в себя. Он испуганно поворачивается к нам, будто забыл, что мы рядом. Что мы видим…

Андрей отворачивается, пытаясь взять себя в руки. Через несколько мгновений, когда он подходит ближе, его лицо кажется почти спокойным, непроницаемым. Меня пугает и завораживает этот самоконтроль. Насколько тверда его маска? Насколько она тяжела? И сколько времени пройдет, пока он не рухнет под ее весом…

– Пошли? – отрывисто зовет Андрей.

Мы с Оксаной неловко суетимся, собирая вещи, и идем за ним следом. Кроссовки оставляют на полу грязные следы. Я бросаю быстрый взгляд на Оксану: мы обе выглядим так, словно потерпели кораблекрушение и теперь несем на себе обломки своих кораблей.

В стационарном отделении Андрей здоровается с медсестрой на посту, как со старой знакомой, и вместе с бахилами получает от нее добродушный щипок за щеку.

– Заходи почаще, а то некому стало конфеты есть, – улыбается она. – Идите. Игорь Юрьевич только на пять минут разрешил.

Перед палатой Егора Оксана замедляет шаг. Замирает. В панике переводит взгляд с Андрея на меня и обратно и выставляет дрожащую руку вперед, будто пытается от чего-то защититься.

– Не могу… Не могу.

Я молча беру ее за руку. Стискиваю ладонь, пропускаю цвета сквозь себя и изо всех сил пытаюсь поделиться с ней своим теплом. Андрей повторяет мое движение. Он посылает Оксане ободряющую улыбку и шутливо бодает ее лбом в плечо.

– Мы с тобой, – твердо говорю я.

Оксана крепко сжимает наши ладони. Мы входим внутрь.

Палата Егора маленькая, но чистая и светлая. Умывальник, дверь в туалет, тумбочка для личных вещей с намалеванным краской номером – вот и все, что в нее поместилось. Не считая, конечно, кровати и окна.

– А этот что тут делает?

Егор выглядит так, словно за одну ночь похудел на несколько килограммов. На фоне стерильной белизны бинтов, оплетающих голову, его лицо кажется осунувшимся, потемневшим, чужим… Только брови по-прежнему нахмурены, а подбородок с разбитой нижней губой упрямо выпячен вперед. Руки, лежащие поверх одеяла, стиснуты в кулаки.

– Скажи ему, чтоб проваливал.

Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне и говорит об Андрее, а когда понимаю, застываю в недоумении, глупо хлопая глазами. Я-то здесь при чем?

– Ну!

Странно, но на Оксану он даже не смотрит. Она тоже разглядывает белую стену с таким видом, будто оценивает произведение искусства.

– Лежи смирно, – командует Андрей. – Швы разойдутся.

Егор с рычанием отрывается от кровати на пару сантиметров, но тут же падает на спину, глухо застонав.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спрашивает Оксана.

Егор вздрагивает. Кулаки, лежащие поверх простыни, едва заметно сжимаются. Вены на них выпуклые, словно под кожей вьются синие веревки.

– Нормально, – с неожиданной робостью в голосе произносит он. – А ты как?

– А я от тебя ухожу. – Слова падают на пол комнаты. – Ты своего добился. Это конец.

– Это из-за того, что… или потому, что… – запинаясь, бормочет Егор. Растерянность на его лице кажется почти комичной, но я не смеюсь, и никто не смеется.

– Это из-за всего.

Оксана отколупывает от стены крошечный кусочек штукатурки. Егор следит за ее действиями так пристально, словно ищет в них скрытый смысл. Еще один белый квадратик падает на пол. Егор переводит взгляд на меня.