– Ай! – вскрикивает Лера.

– Что такое?

Анна Викторовна снова щелкает клавишей, и фоновая музыка замолкает.

– Мацедонская отдавила мне ногу!

– Но я не…

– Ладно-ладно! – недовольно нахмурившись, перебивает Тор. – Саша, извинитесь перед Лерой, и давайте дальше.

Я разворачиваюсь на пятках и, пробормотав сухое «извини», ухожу за кулисы. Лера, весьма правдоподобно прихрамывая, занимает свое место на лавочке, которая в этой сцене имитирует кровать. Мы начинаем заново, но на этот раз я демонстративно обхожу ее стороной.

Пару минут все идет хорошо, а потом Лера слегка изменяет свои слова. Мой ответ теперь кажется несуразным, неподходящим. Замешкавшись, я застываю на месте, и Тор снова командует:

– Стоп! Саша, вы забыли слова?

Я чувствую, как краснею: шея, подбородок, щеки, лоб… Волна накатывает и теряется в волосах. Я качаю головой.

– Давайте еще раз!

Тор машет сценарием, скрученным в трубу, и я снова плетусь за кулисы, нелепо путаясь в длинном подоле юбки. Надо попросить Кашу укоротить.

Обойти Леру по широкой дуге, сесть на табуретку, покачать головой, поохать… Я задерживаю дыхание и шумно выдыхаю от облегчения, когда Лера верно произносит свою реплику. Теперь я должна пересесть на край лавочки и начать вспоминать о прошлом. Я как раз собираюсь сесть, когда Лера вдруг с томным вздохом откидывается и падает на лавку! Я нелепо топчусь рядом, путаюсь в словах, сбиваюсь.

– Ну что опять?

Тор раздраженно бросает сценарий в соседнее кресло, подходит к сцене и, подтянувшись, садится на нее полубоком.

– Девочки, идите сюда.

Я сажусь на корточки, а Лера низко наклоняется, уперевшись руками в колени. Ее лицо полно раскаяния:

– Извините. Это я, наверное, виновата. Так увлеклась, что немного сымпровизировала.

– Нет-нет, получилось отлично. Саша, очень важно в театре именно проживать свою роль, а не повторять механически заученную последовательность действий. Вы ведь не робот. Уделяйте партнеру больше внимания, отталкивайтесь от его действий, тем более Лера вам делает отличную подачу. А вот у вас ответной реакции не хватает. Понимаете?

Я киваю. Больше я ни на что не способна, только кивать. Внутри меня булькают ярость, обида, стыд…

– Но мы ведь всегда репетировали по-другому, – мямлю я. – И просто…

– Давайте сейчас пропустим вашу сцену, нам нужно успеть сделать прогон. А в следующий раз начнем тогда с вас. Хорошо?

Анна Викторовна посылает мне ободряющую улыбку, но от этой участливости и доброты становится просто тошно.

– Хочешь, порепетирую с тобой после прогона? – с невинной улыбкой спрашивает Лера.

Я разворачиваюсь на пятках и бросаюсь за кулисы. Спорим, часов через пять я придумаю достойный ответ? Но сейчас все, на что меня хватает, – добежать до туалета, дернуть задвижку замка и выплакать обиду в тесной кабинке.

Дома я выплескиваю раздражение на бумагу. Ожесточенно чиркаю ручкой по блокноту, и листы летят на пол один за другим. Наконец, немного успокоившись, я рисую ее. Вздернутые брови, презрительно сморщенный нос, капризные губы… И все равно получается красиво. Рванув рисунок из блокнота, швыряю его на пол и отбрасываю ручку в угол.

Тихо скрипнув, открывается дверь.

– Стучаться надо! – рявкаю я.

Егор молча оглядывает комнату. Садится на корточки, широко расставив колени, и перебирает кончиками пальцев рисунки на полу. Наткнувшись на изображение Леры, он понимающе хмыкает.

– Жрать пошли.

На ужин оладьи. Я шмякаю в тарелку сразу четыре штуки, щедро поливаю их сгущенкой и тут же впиваюсь в румяный бок.

– Представляешь, что это Леркина шея?

Я закашливаюсь, поперхнувшись, а Егор неторопливо садится напротив. Он крутит вилку между пальцами и смотрит на меня с насмешкой.

– Не парься, ее все ненавидят.

Справившись с кашлем, я смахиваю со стола крошки теста и наливаю себе стакан воды.

– Думала, вы дружите.

– Не. Это Оксанка с ней дружит, но ей даже дворовые шавки кажутся милыми. Любая тварь вообще.

Я улыбаюсь про себя такому сравнению, а Егор как бы между прочим спрашивает:

– Как у нее дела?

– Она пока не ходит в школу. Приболела.

Вилка в пальцах Егора замирает на мгновение, а затем начинает крутиться чуть быстрее.

– Мы с Кашей завтра идем к ней в гости. Будем доделывать платья и…

С резким скрипом Егор отодвигается от стола и, кинув вилку в раковину, идет в ванную.

– Передать ей что-то?

Хлопает дверь. Я откидываюсь на спинку стула и доедаю оладьи без всякого аппетита, хотя они определенно такого не заслуживают. Порция Егора так и остается нетронутой.

Глава 17. Наши шрамы

Глава 17. Наши шрамы

– Ого, – оглянувшись, улыбается Каша. – Я как будто попал на съемки сериала про лучших подружек.

Комната Оксаны и правда похожа на рекламный плакат из журнала для девочек. Сплошь оборочки, пастельные тона и плюшевые котятки.

– Оу, только не говорите, что мы сейчас будем драться подушками и обсуждать свой первый раз!

Мы с Оксаной переглядываемся.

– Вот ты и начинай! – с трудом удерживаясь от смеха, предлагает она.

– О чем ты? Я храню свой цветок для моей единственной! – Каша строит смешную рожицу «а-ля невинная дева» и хлопает ресницами.

Мы с Оксаной сгибаемся от хохота и падаем на кровать.

– Подвиньтесь, толстушки. – Каша втискивается между нами и подкладывает под голову одну из многочисленных подушечек, а я представляю среди всего этого великолепия Егора. Вот умора!

– Ты чего? – улыбается Оксана. Я в ответ только качаю головой. Мне пока не хочется говорить о чем-то, что может сломать хрупкое равновесие нашей встречи. Оксана немного похудела, но в теплой пижаме оверсайз выглядит невероятно уютной и женственной.

Я сползаю на коврик возле кровати. Каша устраивается за столом, а Оксана убегает за чаем и печеньем.

– Смотри-ка, у нее даже компьютерный стул обтянут чем-то пушистым и розовым.

Я вытаскиваю из мешка платья, которые нужно подшить. Белое со шнуровкой на спине с отвращением откладываю в сторону и достаю со дна свою коричневую юбку.

– Сделай покороче, пожалуйста, – прошу я и не глядя швыряю ее Каше.

– Хочешь, чтобы все пялились на твои ножки?

– Хочу не наступать себе на подол, и так выгляжу нелепо!

Каша молчит, и я оборачиваюсь. Так и есть, смотрит на меня с такой жалостью, будто я сморозила ужасную глупость.

– Знаешь, Котлетка, это нормально – быть смешным. Или нелепым, или до ужаса добрым, как Бэмби. Это даже круто, потому что злым и мерзким быть легко. Понимаешь?

– Нет!

– Значит, не доросла.

Каша отталкивается от стола и крутится на стуле. Взрослый он, как же… Я тихо фыркаю и, покопавшись в пакете, извлекаю на свет швейный набор.

– Оксане скажешь про Егора? – спрашивает Каша.

– Ага.

Мы решаем превратить фрак с прожженным рукавом в жилетку. Идею предлагает Оксана, и Каша немедленно приходит в бурный восторг. Естественно, он решает, что такая жилетка нужна именно Ленскому! Мы тратим почти полчаса на то, чтобы отпороть рукава, и еще двадцать минут на декор. Оксана прячет торчащие нитки за окантовкой из черного атласа. Получается так круто, что Каша немедленно напяливает жилетку на себя и начинает крутиться перед зеркалом, бормоча какую-то чушь в духе «Моя прелесть».

Оксана много смеется. Я помогаю ей украшать лиф голубого платья атласными цветочками. Кажется, она успевает пришить штук пятнадцать, пока я вожусь с тремя.

– Готово! – с гордостью говорит Оксана. – Осталось только погладить.

Спорим, как самой косорукой, это непременно поручат мне? И тогда я точно прожгу огромную дыру на подоле Лериного платья, и никто не поверит, что я случайно. Потому что, может, и не случайно.

– Давай я, – подмигнув, предлагает Оксана. – У нас есть ручной отпариватель.

Многозначительно взглянув на меня, Каша спрыгивает со стула:

– Пойду на балкон схожу. Покурю.

– Ты что, куришь?!

– Нет.

Оксана смотрит вслед Каше с недоумением, а я с трудом подавляю нервный смешок. Как же начать этот разговор… Я чешу нос. Заправляю волосы за уши, натягиваю на пальцы рукава, тереблю шнурок на толстовке, откашливаюсь. Отпиваю глоток остывшего чая. Снимаю с коленки ворсинку.

Оксана за это время успевает сложить платья и фраки в две аккуратные стопки.

– Сейчас вернусь, – с улыбкой говорит она и выскакивает за дверь прежде, чем я успеваю хоть что-то сказать. Я накапливаю храбрость (типа как Годзилла накапливал ядерную энергию) и, стоит ей вернуться, выпаливаю:

– Я хотела сказать… хотела предупредить… Егор сейчас у меня. У меня дома.

Оксана смотрит непонимающе. Шнур отпаривателя раскачивается на манер камертона, и, когда я начинаю тараторить, это выглядит так, словно он задает мне ритм.

– Извини. Извини, что не сказала раньше, просто ему некуда было пойти, и я… Если ты против, мы что-нибудь придумаем, но нельзя же было… И я… Просто… Мы…

– Слава богу, – выдыхает Оксана, крепко обнимая меня за шею. Руку с отпаривателем она вытягивает вперед, чтобы не задеть меня. – Спасибо. Спасибо. Спасибо!

– Я думала, ты будешь злиться, – бормочу я, уткнувшись носом в ее плечо. – Вы ведь расстались.

– Расстались. – Оксана неловко выпутывается из моих объятий и садится на кровать. – Но это не значит, что он мне безразличен. Нельзя же просто взять и перестать любить человека, который был дорог так долго.

Я вздрагиваю. Все это время – с момента отъезда родителей – я часто думаю о папе. О том, что он сделал. О том, что я должна чувствовать, и о том, что чувствую на самом деле. Я ведь должна очень сильно его ненавидеть, а на самом деле…