– Что такое? Что случилось?

От его голоса тело напрягается, а горло перехватывает.

– Ты один? – сиплю я.

– Сейчас выйду на балкон.

Я слышу, как он успокаивает маму: «Нет-нет, нормально все, спи». Подтягиваю колени к груди. Где-то на другом конце света глухо хлопает дверь.

– Да? Ты в порядке?

– Я звоню, потому что хотела… – Я запинаюсь, а потом бросаюсь в слова, как с обрыва: – Пап, если еще не сказал ей, не говори. Точнее, не говори только потому, что я заставила. Я не должна вот так решать за тебя, но я только… Я хочу, чтоб ты понял, что это, конечно, тебе решать, но я чувствую себя предательницей, потому что не говорю ей, а если скажу, то как будто предам тебя, и я не знаю, как поступить правильно. Поэтому, пожалуйста… я…

Слова заканчиваются внезапно, словно кто-то перекрыл внутри кран. Может, это оттого, что я сказала все, что так долго хотела, и добавить мне нечего?

– Спасибо за честность, – тихо говорит папа.

Несколько мгновений я слушаю его дыхание, а затем вешаю трубку и отключаю телефон.

Глава 18. Генеральный прогон

Глава 18. Генеральный прогон

– Господи, Саша, как мы соскучились!

Мама налетает на меня ураганом из поцелуев, объятий и смеха. Я тоже смеюсь и обнимаю ее крепко-крепко. Утыкаюсь носом в шею и стою, замерев, как маленькая. Ничего не могу с собой поделать. Их не было всего две недели, но я за это время как будто стала островом, а теперь заново протягиваю мостик к суше. Заново прикрепляюсь к большой земле.

Мама обнимает меня в ответ так сильно, что в глазах начинает щипать. А может, это от счастья и света у нее внутри.

– Милая моя… – воркует она, целуя меня в макушку.

Ксю издает требовательный писк, и мама мгновенно оборачивается, чтобы забрать ее из папиных рук. Я чувствую крошечный укол ревности.

– Привет, – говорит папа, затаскивая чемоданы в квартиру и пытаясь отдышаться. – Наконец-то добрались!

– Привет, – вежливо здороваюсь я.

Мы неловко топчемся в коридоре и старательно избегаем взглядов друг друга.

– Пойду проведаю, как там мама.

– Ага.

Развернувшись на пятках, я направляюсь на кухню. Мама уже гремит дверцами шкафчиков и переставляет коробки, заново осваивая территорию. Ксю с аппетитом лопает пюре из брокколи, и вот в этом я ей точно не завидую.

– Боже, как чисто! Кто ты такая и куда дела мою дочь? – Мама шутливо грозит мне пальцем. – А это что? Пирог?!

– Ой, мам, перестань. Мне помогли.

– Подруга? У тебя появилась подруга?

– Типа того.

Ага, подруга… С бритым затылком и кулаками размером с мою голову. Я отрезаю маме кусок манника, который Егор приготовил перед уходом.

Не было никаких торжественных прощаний, разговоров по душам и даже просто записок. Утром я просто проснулась, а его больше нет. Плед аккуратно сложен, в стаканчике в ванной только одна зубная щетка, а с обувной полки исчезли разбитые кроссовки, заклеенные синим строительным скотчем.

И это почему-то… обидно.

Разве я не заслуживаю даже короткого «пока»? Я забираюсь на стул с ногами и натягиваю рукава толстовки на пальцы. А море внутри шумит: ш-ш-ш… ш-ш-ш… ш-ш-ш… еще один кусочек пазла потерян.

– Объедение! Сейчас уложу Ксю, и будем распаковывать подарки. Не терпится рассказать тебе все. Особенно про тот случай, когда кошки украли у нас бутерброды прямо из тарелок!

Мама громко смеется и уносит Ксю в комнату. Папа с настороженным видом садится за стол, но я в ту же секунду вскакиваю и, прихватив кусок пирога, исчезаю в комнате. Черт, и правда вкусно.

Через пятнадцать минут, когда я заглядываю к родителям в комнату, мама уже спит в обнимку с Ксю, а папа заботливо накрывает их одеялом. Заметив меня, он прижимает палец к губам и взглядом указывает на кухню.

– Поговорим?

Я громко вжикаю молнией куртки и напяливаю шапку.

– Ты куда?

– У меня… свидание.

– Ого. Не знал, что у тебя есть парень.

– Не знала, что должна докладывать.

– Саш, – с болью в голосе зовет папа, но я не оборачиваюсь. Хватаю связку ключей и, хлопнув дверью, бегу вниз по ступенькам. На самом деле ни о каком свидании с Андреем мы не договаривались, но и дома оставаться я не хочу. Ни за что.

Я просто не знаю, как себя с ним вести.

Ветер на улице такой ледяной, что едва не сбивает с ног. Мир покрылся корочкой льда: земля, ветки деревьев, подъездное крыльцо. Даже небо кажется замерзшим: крошечные облака будто съежились от холода. Прямо как я.

Подышав на ладони, я огибаю дом. Прохожу мимо детской площадки, где ветер качает скрипучие качели – скрип, скри-и-ип, скрип, – и растерянно бреду по лысой аллее.

«Треньк!» – звякает телефон. Я выуживаю его из кармана, читаю сообщение и, не удержавшись, звонко чмокаю экран.

«Что делаешь? У меня отменился английский».

Мы договариваемся встретиться на остановке рядом с «Ладой» – ветхим торговым центром, где продают вещи в духе «Петровского трикотажа». Каждое воскресенье перед входом открывается что-то типа ярмарки. Я стою у палатки с медом, почти на обочине дороги, и чувствую себя героиней какого-то фильма. Ощущение только усиливается, когда у моих ног тормозит черный «Форд». Дверь распахивается, и Андрей кричит:

– Запрыгивай!

Его глаза лучатся от смеха. Я невольно улыбаюсь в ответ и сажусь рядом. Хлопает дверца.

– Ходу, ходу! – командует Андрей, азартно барабаня ладонью по водительскому сиденью. В зеркале заднего вида я ловлю улыбку Кирилла-Моцарта. Когда Андрей в таком настроении, невозможно не поддаться чарам веселья.

– Что случилось? Ты выиграл в лотерею?

– Лучше. В тысячу, нет, в миллион раз! Тор пригласил на наш спектакль Абрамцева, он директор городского театра. Они ищут молодых актеров, и, если я им понравлюсь… Черт, кто знает, может, я смогу играть на настоящей сцене!

Он сцепляет пальцы на затылке и откидывает голову на спинку кресла. Никогда-никогда-никогда еще я не видела его таким счастливым. И таким красивым. Спутанные волосы, бесшабашная улыбка… Изгиб его шеи завораживает. Что, если я наклонюсь и прижмусь к ней губами? Что, если?..

– Ты чего так покраснела? Жарко?

Я качаю головой, хотя, кажется, из ушей и правда сейчас повалит пар.

– Кирилл, убавь печку, – просит Андрей.

Мы колесим по городу, и вечер гонится за нами по пятам, понемногу откусывая от светового дня. Темнота подступает, когда на часах еще нет и шести. Мы останавливаемся возле набережной и выбираемся из машины. Фонари не горят, но в свете фар хорошо видно пустынную полукруглую площадку, ограждение из белого камня и переполненные урны. Поморщившись, мы выбираем уголок подальше от мусора и смотрим на темную воду.

Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Я зябко ежусь, и Андрей, стянув с себя шарф, накидывает его мне на шею. Оборачивает несколько раз и завязывает узлом за спиной, будто маленькой. Я тут же утыкаюсь носом в теплую ткань. Пахнет Андреем…

– Волнуешься? – тихо спрашивает он.

– Из-за чего?

– Я про спектакль. Завтра же генеральная репетиция.

Я пожимаю плечами. Мне, конечно, не все равно, но я совершенно точно не планирую связать свою жизнь с театром. Для меня ставки совсем не так высоки.

И одновременно гораздо выше. Что я увижу, если прямо сейчас дотронусь до его лица? Мне удалось хотя бы немного?.. Вместо по-настоящему важных вопросов я спрашиваю:

– А ты?

– Безумно. Если честно, я даже спать плохо стал, потому что это как… Вот у тебя было то, чего ты хочешь больше всего на свете? И кажется, только руку протяни, – Андрей вытягивает руку вперед и раскрывает пальцы, – а схватить страшно. Понимаешь? С тобой такое было?

Я молча киваю. Со мной не просто такое было, со мной такое есть. Это ты для меня, я к тебе все это чувствую! Слова так и рвутся наружу, но я только крепче сжимаю губы и стискиваю пальцами холодный камень ограждения. Пф, о страхах я знаю, наверное, все.

– Только бы не испортить, – шепчет Андрей.

– Ага.

Сердце грохочет в груди. Оно как будто растет, расширяется, заполняет всю меня изнутри, вплоть до кончиков пальцев.

– Я не знаю никого, кто заслуживал бы успеха больше, чем ты, – признаюсь я. – Когда ты на сцене, от тебя никто не может оторвать взгляд.

Андрей поворачивается.

– А ты? – спрашивает он. – Ты тоже не можешь оторвать от меня взгляд?

Спрятав лицо в складках шарфа, я киваю, словно в пропасть прыгаю. С тихим смешком Андрей хватает меня за локти и медленно тянет к себе.

Я поднимаю лицо. Наши взгляды встречаются, губы сближаются, и я ловлю его выдохи ртом. Андрей закрывает глаза. Сжимает меня крепко и…

Раздается требовательный гудок автомобиля. Мы отпрыгиваем друг от друга, поспешно разрывая объятия.

– Андрей, – зовет Кирилл-Моцарт, выглянув из машины. – Отец уже трижды звонил на мобильный. Перезвони.

– Извини, – шепчет Андрей. – Я быстро.

Он стискивает мои плечи (это обещание? ободрение?) и исчезает в машине. Я остаюсь в темноте, а он, напротив, хорошо освещен. Какое напряженное лицо… Андрей держит трубку рядом с ухом, но ничего не говорит, только трет пальцами лоб. Наконец он произносит что-то отрывисто и с раздражением отбрасывает телефон. Несколько секунд медлит. С трудом натягивает на лицо улыбку и возвращается ко мне. Только совсем другим человеком.

– Извини, но мне срочно нужно вернуться. Это… важно. Мы с Кириллом завезем тебя домой, ладно?

Мы садимся в машину, и Андрей отворачивается к окну. Улыбка на его лице кажется приклеенной. Мне хочется сказать ему: «Не надо, не притворяйся, только не со мной!», но смелости не хватает.