Спать не хотелось. Подождав, пока молодой человек уснет, она поднялась с кровати, накинула на плечи теплый плед и села в кресло напротив. Блики луны пробивались через незашторенные окна, оставляя полоски тени на спящей фигуре. Такой знакомой и любимой. И казалось неважным, почему он здесь, когда уйдет и вернется ли снова. Только этот момент по-настоящему важен.

***

Оливия Портер и Габриэль Хартман познакомились пару лет назад после несчастного случая.

Было прохладно, но гидрокостюм делал свое дело, и Габриэль Хартман совсем не ощущал ни пронизывающего ветра, ни мелких капель дождя. Он приехал в пять утра на берег у самых рифов, потому что ему сказали, что тут ожидается большая волна. Горячий крепкий кофе из термоса будоражил нервы и заставлял сердце биться сильнее – самое то, чтобы решиться впервые в такую погоду поплыть навстречу неизвестности.

– Не дрейфь, – Лонни, его самый близкий друг с детства и соратник по безумным «геройствам» – так называла их проделки мать, – сидел рядом, кутаясь в теплый плед и глоток за глотком опустошая фляжку с чистой водкой. Он не любил море, боялся плавать и пляж, пожалуй, был единственным местом, где они с Габриэлем никогда не бывали вдвоем, но сегодня как раз в это время он возвращался с ночного клуба, когда увидел у дома знакомый силуэт с непременно желтой доской.

– Отстань, – буркнул Габриэль, усмехнувшись. – Сам боишься и по колено зайти.

– Да ладно! – засмеялся Лонни и ткнул друга в плечо.

Вода была прохладная и приятно бодрила. Уверенными гребками подплывая к волне, Габриэль знакомым движением забирался на доску и забывал про все на свете. Один заход, второй, третий. На четвертый, распалившись и почувствовав, как адреналин зажигает кровь в венах, он уже оседлал высокую волну, когда заметил, что она несет его прямо на рифы. Думать времени не было, да и шанса тоже. Не успев ничего понять, Габриэль оказался под водой. Острые, как бритва, кораллы и камни рассекли спину и плечо, хлынула багровая кровь.

Боли не было. Соленая вода, забиваясь в раны и кусая оголенную плоть, неприятно пощипывала, но Габриэль даже не подумал бы обращаться к врачу, если бы не подоспевший к другу Лонни.

– Гэйб, ты как? Тебе надо к врачу, брат, – своей суетой молодой человек только раздражал и мешал думать.

– Все нормально. Я не сильно…

– Не сильно? Ты себе всю спину на лоскуты разорвал, придурок. Пошли!

Лонни попытался сесть за руль, но Габриэль оттолкнул его, пошутив про то, что лучше умрет в море, чем в машине с пьяным водителем. Возле травмпункта никого не было – ночные искатели приключений давно уснули, а остальные спешили на работу.

– Как вас так угораздило? – Молодая девушка-врач обрабатывала раны и с любопытством посматривала на молодого человека. Он был не то чтобы красив, скорее его внешность можно было назвать интересной и, безусловно, мужественной. Но самыми красивыми были оливкового цвета глаза.

– Слишком страстная у меня подружка, – пошутил Габриэль и ухмыльнулся.

– Как интересно, – засмеялась девушка, покачала головой и со вздохом добавила: – Буду зашивать.

Через два часа все процедуры закончились, как и действие обезболивающего. Надевая неизвестно откуда взятую Лонни кофту, Габриэль морщился и старался не стонать, как баба, хотя боль казалась нестерпимой.

– Доктор, а можно мне таблетку?

– Болит? – сочувственно спросила девушка-врач и протянула ему упаковку. – Возьмите. Только не злоупотребляйте.

– Хорошо, – через силу улыбнулся молодой человек. – Когда у нас с вами свидание?

Девушка покраснела и вытаращилась на него своими казавшимися золотыми в свете желтой лампы глазами. Улыбка, робкая, но довольная, промелькнула на губах, говоря о том, что она была бы не против провести со своим пациентом время в более неформальной обстановке.

– Следующий прием, – ухмыльнулся Габриэль. – Мне, наверное, нужно прийти к вам еще раз, чтобы посмотреть, как затягиваются швы?

Врачиха была миловидная, но не более. Было в ней что-то отталкивающее и раздражающее. То ли очевидная готовность прислуживать своему мужчине, то ли пугливый взгляд загнанной крольчихи. С ней можно было бы поразвлечься, но не более того.

– Извините, – пробормотала врач. Ее лицо из просто красного стало фиолетовым. – Конечно, следующий прием через три дня.

Габриэль задержался на несколько секунд, рассматривая девушку с неприкрытым и даже хамским интересом, а потом вышел из кабинета. Немного подумав, он опять открыл дверь и, просунув голову в щель, спросил:

– А можно мне узнать ваше имя? – его улыбка обезоруживала и делала его на несколько лет моложе.

– Оливия, – еще больше смутилась девушка.

– Оливия?

– Оливия Портер.

– Спасибо. Буду знать, к кому записаться на прием.

Дверь закрылась, оставив совсем растерявшуюся девушку одну, а Габриэль, боясь рассмеяться в голос, поспешил по коридору к уснувшему прямо на мягкой скамье Лонни. Эта врачиха так была похожа на его мать – кроткую овечку, не смевшую и слова сказать ни мужу, ни работодателю, ни даже детям.

***

Было ужасно холодно. Маленький мальчик стоял за забором и смотрел на дом, в котором горело лишь одно окно – на кухне, – и темные силуэты недвусмысленно намекали на то, что там происходит. Да ему и не нужно было никаких намеков, звуков ругани, грохота роняемой мебели, разбитой посуды. Каждый пятничный вечер в семье Хартман проходил одинаково, и поэтому Габриэль сбегал из дома, чтобы переждать разбушевавшуюся бурю, носившую имя его отца.

Ураган Даниэль Хартман.

Ему было чуть за сорок. Он всю жизнь проработал торговым представителем небольшой компании, производящей оборудование и инвентарь для больниц и медицинских учебных заведений, и всю неделю не вылезал из командировок и разъездов, возвращаясь в пятницу вечером. По дороге домой Даниэль непременно заезжал в местный паб, где глушил усталость и ненависть к собственной судьбе в чистом виски и сигаретах. Ему до чертиков надоело то, чем он занимался, но хуже могло быть, разве что возвращаться домой к давно нелюбимой женщине и ее трем отпрыскам.

Да, это были его сыновья, по крови и плоти. Но каждый раз, смотря на их загнанные, как у матери, глаза, на их безвольно опущенные плечи, на их тихо мямлящие что-то подрагивающие губы, ему становилось противно. Они взяли слишком много от своей матери, безропотной овечки, и лучше бы родились девчонками.

Звуки ударов и крики прекратились. Свет на кухне погас, зато загорелся в комнате рядом, в гостиной. Габриэль развернулся и пошел по покрытому льдом тротуару, очищенному кое-как нанятым жителями улицы снегоочистителем. Снега практически не было – он и не помнил, чтобы когда-то зима была снежной и можно было строить замки или кидаться снежками. По обе стороны дороги чернели газоны, покрытые гнилой темно-коричневой травой и лысыми кустами, казавшимися чудовищами в тусклом свете фонарей, половина из которых были разбиты и не горели.

Ему было некуда идти – друзей у него не было, да и кто бы пустил за полночь сбежавшего из дома мальчишку? Хорошо что совсем недалеко от их дома был маленький круглосуточный магазинчик с парой столиков – типа кафе. Там можно было сидеть и рисовать хоть до утра или даже поспать, улегшись на мягкую скамейку. Габриэля там все знали и не трогали его. Пару раз владелец магазина вызывал службу опеки, но мать неизменно говорила, что у них в семье все в порядке, ничего страшного не происходит, и мальчик просто неугомонный – любит убегать из дома без всякой причины.

На следующее утро Габриэль вернулся домой. Отец еще спал, а мать возилась на кухне, пытаясь поворачиваться спиной к двум сидевшим за столом мальчикам тринадцати лет, чтобы спрятать разбитую губу. Братья Хартман были близнецами. Они родились втроем недоношенные, и врачи сначала даже не хотели обнадеживать родителей. Но все пошло хорошо. Дети окрепли, выросли. Но со здоровьем у них всех всегда были проблемы, а потому мать часто не пускала их в школу.

– Габби, а вот и ты, – улыбнулась мать. – Завтракать будешь?

– Спасибо, я поел, – буркнул мальчик, недовольно разглядывая братьев. Если бы эти сосунки были храбрее, они втроем могли бы дать отпор отцу. Но нет. Вместо того чтобы что-то предпринять, они закрывались у себя в комнате и слушали, как кричит и стонет мать.

Говорить было не о чем. Развернувшись, Габриэль пошел наверх к себе в комнату. Он жил отдельно – в общей более просторной детской было место только для двух кроватей, и ему выделили место на мансардном этаже. Там было холодно зимой, а летом воздух нагревался до сорока градусов от железной крыши, но зато можно было ни с кем не общаться.

Проходя мимо комнаты отца, мальчик остановился. Дверь была приоткрыта. Даниэль Хартман спал на кровати, раскинув руки и ноги в разные стороны, а рядом с ним, на подушке, лежало человеческое сердце.

Габриэль поморщился. Он ненавидел все эти штуки, прекрасно имитирующие человеческие органы, которые отец постоянно таскал у себя в чемодане и иногда разбрасывал по всему дому. Не боялся, нет. Просто противно было представлять, что человек – и он сам – состоит из таких противных штуковин. Поспешив дальше по коридору, мальчик поднялся по лестнице на свой мансардный этаж, где с трудом можно было встать в полный рост, завалился на матрас, расстеленный прямо на полу, и тут же уснул.