Карин также нашла информацию о ее живых родственниках. Их было довольно много. Потомки ее брата и кузенов. В этом веке она могла бы, если бы захотела, связаться с людьми, носителями своих генов. Хотя это, подумала Флоренс, не сделает их ее семьей. Ее семья сейчас находилась здесь, на «Арахне». Единственная настоящая семья, которая у нее осталась.

Что они решат? Флоренс, сама не желая этого, ощущала некоторое беспокойство, причину которого не могла понять. Возможно, это был страх остаться одной, если они выберут следовать каждый своим путем. Возможно, наоборот, страх перед решением оставаться всем вместе. Как это будет? Только их команда на новом корабле? Или им придется искать новых людей? Чем заниматься? Снова отправляться в неизведанные дали, рисковать, ставить все на карту? А если время, проклятое или благословенное время, заставит их возненавидеть друг друга? Каждый из них ведь имеет право создать собственную семью. Они могли бы завести детей. Манкевича Флоренс не могла представить с кем-то в паре. По правде говоря, она мало знала о том, что интересует ее инженера, кроме двигателей, механики и электроники.

Флоренс села прямо на пол. В обсерватории не было ни кресел, ни стульев. Она не знала, что надо попросить Карин, и она немедленно извлечет их из скрытых от глаз отсеков. Флоренс сидела на холодном гладком полу, прямо у прозрачной стены, и ей казалось, что она на самом краю бесконечного звездного пространства. Она смотрела на Божье око.

Флоренс смотрела на него, как смотрят на друга. Или на любовника. Она вспомнила лицо Бэзила Серенсена. Он превратился в прах пятьсот лет назад, но она помнила все: его запах, вкус губ, стройное тело, молодое и сильное. Так давно и так недавно. Пять веков и пять дней. Какая разница. Интересно, могла бы она встретить кого-нибудь в своем новом времени? Кого-то, кто мог заставить ее оставить свою команду ради новых возможностей? Разве у нее не было на это права? Разве она не оплатила свой долг неизвестно перед кем?

– Карин, верни изображению обычный размер.

Око мигнуло. Тонкая световая линия аккреционного диска пересекала его от края до края, как веко или золотистая вуаль.

«Господи, ты смотришь на меня? Наблюдаешь за мной? Знаешь ли ты, чего я желаю? Уйти или остаться? Жить или умереть? Чего я желаю, Боже? Скажи мне!»

Если все, что случилось, было результатом замысла какого-то космического разума, властителя или вселенского механизма, наделенного собственной волей, можно было ожидать, что у этого разума был ответ и для нее. Разве космос не сложился причудливым образом, чтобы она пронеслась сквозь время, пока остальные медленно пересекали его огромный океан? Для того чтобы выполнить его волю? Разве этот разум не превратил их в инструмент для достижения его целей? А если так, неужели ему было какое-то дело до такой мелочи, как выживание человечества?