— Как прикажет господин, — четко ответил солдат Неф, последний из Безымянных, Теней богини Немезиды Наказующей. Человек, начавший новую жизнь.
Глава 22
Глава 22
Ослик с тележкой, молчаливая баба с трехлетним мальчонкой, кое-какое добро, купленное на первое время, и подорожная из Дома Оружия. Таково было достояние Нефа, который вместе с караваном следовал к новому месту службы. Бумага была подписана одним из вельмож, который по счастливому стечению обстоятельств еще совсем недавно служил сотником в Ветеранском легионе.
Надо сказать, вопросы в столице теперь решались быстро. Новый ванакс за лень и волокиту гнал чинуш со своих постов без пощады, а на их места ставил тупых и верных вояк, хоть и не шибко сведущих в делах. Было таких назначений немного, но сам факт подобной возможности придал государственным мужам невиданную ранее прыть и рвение. Все ржавые шестеренки бюрократии смазались сами собой, а одуревшая от ужаса чернильная братия закусила удила и понесла, как кобыла-аутсайдер, простимулированная перед забегом флаконом скипидара под хвост.
Почувствовавшие вкус к богатой жизни обитатели военных лагерей как будто с цепи сорвались. Кто-то, как взлетевший в немыслимые высоты десятник Тойо, силой брал всех баб без разбору, от рабынь до гербовых эвпатрисс, а кто-то, подобно казначею легиона, набивал карманы, пока государь смотрит сквозь пальцы на все проделки своих соратников. Неф отдал за назначение десять статеров, и было это совершенно неслыханной суммой. Старый солдат понимал, что его бессовестно обирают, но спорить не стал, заплатив за подорожную столько, сколько велели. Так через десять дней после отказа от собственной земли он очутился в предгорьях Этны, где вокруг, кроме означенного порохового завода, леса, залежей серы и несметного количества зверья не было ничего. Разве что небольшая пристань, куда приходили корабли с селитрой из далекого Синда.
— Ну, вот мы и на месте, — с удовлетворением сказал он. — Ана!
— Да, господин, — испуганно ответила рабыня, опустив глаза к земле.
— Тут жить теперь будем, — сказал Неф на родном языке.
— Как прикажет господин, — равнодушно ответила рабыня, египтянка, как и он сам.
Людей в Автократории все еще воровали, но, поскольку за это полагался крест, кол в задницу или рудники, что намного хуже любой казни, то делали это аккуратно и чисто. Крали, в основном, юных девушек, ломали их за месяц-другой, а потом фабриковали документы, как будто бы они рабыни домородные, воли никогда не знавшие. Потом их продавали в какой-нибудь бордель для матросов, где те превращались в совершенно забитых животных, живущих скорее по привычке, чем по желанию. Ни воли, ни разума в них не оставалось, и такие девушки становились деревянными куклами, слепо выполнявшими любое желание хозяина. У них самих желаний оставалось немного — поесть, поспать, и чтобы не били. Волю к жизни этим женщинам давали только дети, которыми они обзаводились очень скоро, и почти всегда неизвестно от кого. Выработанный веками навык держать рабынь в повиновении говорил хозяевам, что только дети и становятся для таких несчастных единственным смыслом жизни, тем светлым огоньком, что не даст им прыгнуть со скалы или перерезать себе горло.
— Послушай меня внимательно, — сказал Неф, подняв пальцами ее подбородок, пытаясь увидеть глаза. У него ничего не вышло. Худенькая смуглая женщина лет восемнадцати попросту зажмурилась в испуге, не осмеливаясь на подобную дерзость. Повиновение было вколочено в нее крепко.
— Послушай меня внимательно, девочка, — повторил Неф. — Я не обижу ни тебя, ни твоего ребенка. Ты будешь сыта, и я не стану нагружать тебя тяжелой работой. Я купил тебя, чтобы слышать родную речь. Понимаешь? Поэтому я велю тебе говорить. Говорить много и обо всем. Я немолод, мне осталось недолго, но я хочу прожить остаток своих дней счастливым. Если у тебя это получится, я отпущу тебя на волю, женюсь на тебе и признаю твоего сына. У тебя будет свой дом и достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться до конца жизни. Ты даже в гимнасий сына отправить сможешь. Он, как сын ветерана и вольноотпущенницы, получит полное гражданство.
— Я… я не понимаю, господин, — губы рабыни задрожали, и она беззвучно заплакала, не смея утереть слез. — Что ты говоришь такое? Ты так глумишься надо мной? За что? Чем я провинилась?
— Я не глумлюсь, — Неф покачал седой головой. — Я же говорю, скоро боги призовут меня к себе. Я должен рассказать на последнем суде, что хорошего сделал за свою земную жизнь. А ведь я солдат, и больше плохого сделал, чем хорошего. Я клянусь Великой Матерью, которую мы с тобой почитаем, что мои слова правдивы. Я предлагаю тебе договор. Ты делаешь счастливым меня, а я тебя. Согласна?
— Я… я попробую, — рабыня глупо моргала, так ничего и не поняв. Она просто чувствовала, что этот странный старик не врет. Он и впрямь не станет ее обижать. Ана приободрилась и робко улыбнулась. — Я все сделаю, как прикажет господин.
— Нам туда! — показал Неф, и Ана послушно кивнула и ткнула ослика острой палкой. Это ее забота. Она ведь все еще рабыня.
Тот, кто назвал это место пороховым заводом, был изрядным шутником. Больше подходило понятие город, настолько завод оказался велик. Здесь все свое, кроме селитры, которую везут издалека, и железных полос для бочек, которые получают готовыми. Неф уже знал, что тут есть огромные склады для серы, угля и селитры, склады для готового пороха, бочарная мастерская, мастерская ткацкая, тележная, дома рабочих и охраны, кузня, загоны для коз и овец, конюшни и прочее, прочее, прочее. За вольготно разбросанными домами разбиты огороды и поля, а вдалеке, где слышен звонкий голос ручья, стоят несколько мельниц одна за другой. Все это построено на большом расстоянии друг от друга, во избежание пожара, и окружено широкой пустошью, полосой сведенного под ноль леса, где не росло даже кустика. Деревья в соседнем лесу повалены в засеку и переплетены ветками, оставив для проезда одну лишь дорогу, которую охраняла сильная застава.
— А зачем столько мельниц? Для зерна и для пороха, наверное, — догадался Неф. — Руками целые корабли селитры не растереть. Да-а-а… Задачка…
Командир стражи с подозрением смотрел то на Нефа, то на подорожную из самой столицы, которая предписывала ему немедленно принять этого человека на службу. И начальнику все это ужасно не нравилось. Он, как и все нормальные руководители, терпеть не мог подчиненных, присланных сверху. Все это Неф прочитал на его лице в одно мгновение, а потому сказал.
— Не будет от меня проблем, господин, — доверительно шепнул Неф. — И доносить я не стану. Ветеран я, срок свой выслужил. А землю брать не стал, попросил взамен службу полегче.
— Ты думаешь, у нас легко? — почему-то обиделся начальник стражи.
— Думаю, легче, чем на войне, — невесело усмехнулся Неф. — Я тебе подарочек из столицы привез. Вино с Хиоса, самое лучшее. Не побрезгуй, господин.
— Думаю, мы с тобой сработаемся, солдат, — хмыкнул вдруг начальник, которому старый служака уже начинал нравиться. — Ты правильный человек. Есть пара пустых домов на окраине. Выбирай, какой хочешь. Там все равно, кроме очага, стола и топчана нет ничего.
Поздно вечером, пока рабыня прибиралась, раскладывая по местам привезенный с собой скарб, Неф сидел на чурбаке и вдыхал воздух свободы. Здешняя служба, сутки через двое — это просто смех по сравнению с тем, что он прошел. Возможность наслаждаться ничегонеделанием завораживала старика своей необычной и волшебной простотой. Он упивался каждым мгновением своей новой жизни, растягивая его, как горький пьяница растягивает на капли последний кубок вина. Он дышал свободой и надышаться ей не мог.
— Каша готова, господин, — позвала его рабыня.
Негромкий треск очага, собственная крыша над головой и женщина с ребенком, безмолвно сидящие рядом. Все это пробудило в старике воспоминания, до этого момента скрытые пластами беспощадного времени. Неф гнал их от себя, но они никак не хотели уходить. Он поел, не чувствуя вкуса, а потом забрался на топчан, где его уже ждал мягкий тюфяк, подушка и одеяло. Он попытался заснуть, но не тут-то было. Обнаженное женское тело оказалось рядом, обдав его забытым потоком нежности. Нежности совершенно искренней.
— Чего это ты затеяла? — проворчал Неф, понимая, что не в силах прогнать рабыню прочь. Он давно забыл, каково это бывает. — Я ведь уже старик.
— Если тлеет хотя бы маленький уголек, мой господин, — жарко прошептала Ана, — я разожгу его в костер. Люди злы и жестоки, а ты хороший человек. Я еще никогда не встречала подобного тебе. Я и, правда, хочу, чтобы ты был счастлив. Всей душой хочу. Закрой глаза…
* * *
Осень в Эдуйе — райское время. На улице еще тепло, но летняя жара ушла, как будто и не было ее. Виноград уже собрали, и теперь его давят вовсю массивными каменными прессами. Ногами выжимает виноградный сок только всякая беднота, вроде мелких аквитанских племен или разоренных войной сегусиавов. Мы, эдуи — самое богатое племя Кельтики. А род Ясеня — самый богатый род среди эдуев.
К отцу моему Дукариосу день и ночь идут ходоки, справедливо полагая, что он любимец богов, раз осыпан их милостями с головы до ног. На всех таких встречах присутствую я, наматывая на ус и изумляясь, насколько тонко и умело отец потрошит гостей, вытягивая из них информацию, которую использует в следующий раз, с другими людьми. Так и рождаются легенды о провидце Дукариосе, которому ведомо самое потаенное. Отец вдобавок ко всему еще и к дедукции склонен, что, помноженное на колоссальный жизненный опыт, дает невероятные результаты. Ему бы в следствии работать.