Впрочем, великий город уже приходил в упадок. Пересыхающий восточный рукав не давал нужного количества воды, а цветущие некогда земли превращались в бесплодные пустоши. Жизнь уходила отсюда и по другой причине. Царского двора здесь больше нет, а столицу префектуры перенесли в Александрию, бывший Пер-Месу-Нейт, капризом всесильного царя Энея переименованный в честь внука. Того самого, что со свирепостью голодной гиены смирял любой мятеж.

— Мерит! — крикнул он, заходя в отцовский дом, что теперь принадлежал только ему.

Безымянный еще молод, и у него нет жены. Но отец перед отъездом сговорил за него девушку из хорошей семьи. Она еще слишком юна для брака, ей всего десять, но года через два-три он введет ее в свой дом.

— Мерит! — крикнул он недовольно.

Одноэтажный дом, построенный по обычаю Страны Возлюбленной квадратом с внутренним двориком, имел одно отличие от всех остальных. В углу двора стояла голубятня, куда прилетали из Энгоми одни птицы, а назад улетали совсем другие, привезенные в ивовой клетке. Вот и сейчас знакомый голубь терпеливо сидит на жердочке, ожидая порции зерна и чистой воды. Безымянный присмотрелся к нему, намереваясь снять письмо, но остановился похолодев. На лапке не было ничего.

— Что это значит? — пробормотал Безымянный, облившись ледяным потом. — Неужели Мерит посмела? Да быть того не может. Она ведь родилась в этом доме.

Стукнула калитка, и юноша услышал гнусавую песенку. Старая служанка, несущая на сгибе руки корзину с зеленью и свежей рыбой, двинулась в сторону кухни. Она коротко поклонилась хозяину, бросила на голубя равнодушный взгляд и пошла заниматься своими делами. Застучал нож по доске, и этот звук хоть немного скрасил жуткое пение старухи. Слуха у нее не было вовсе.

— Господин! — высунулась она. — Скоро рыба будет готова. Я хорошего сома купила.

— А ты не видела, когда голубь прилетел? — спросил ее Безымянный, у которого совершенно пропал аппетит.

— Не видела, господин, — пожала та плечами. — Я же на рынке была. Да и на кой он мне? Еще дедушка твой покойный не велел птиц трогать. Нешто посмею я.

— Поня-я-ятно! — протянул Безымянный и пошел в свои покои. Ему надо собраться, потому что голубь без письма означал только одно: беги со всех ног. Старинный сигнал, знакомый всем Безымянным, годами работающим под прикрытием. Он означал срочный отзыв с задания. Только вот он не на задании. Некуда и незачем его отзывать. А значит, случилась беда, о которой отец хотел его предупредить.

— Я в порт схожу, — сказал он служанке. — Мне подарки из Энгоми привезли.

— А рыба как же? — с нешуточной обидой посмотрела на него служанка.

— Я приду и поем, Мерит, — ответил юноша. — Я сыт, лепешку купил по пути.

Если и был способ более верный, чтобы заставить рассерженную старуху уйти с глаз долой, то Безымянный его не знал. Мерит с пиететом относилась к собственной стряпне. Он спешно бросил в суму кошель с деньгами и несколько перемен одежды, а потом выскользнул незамеченным. Безымянный шел не оборачиваясь. Он знал, что никогда не увидит больше родного дома, так зачем рвать сердце. Он и впрямь шагал в порт, только не для того, чтобы забрать подарки. Он купит место на корабле и поплывет в Энгоми. Там его точно не ждут.

Новая столица мира ворвалась в него шумом, криками и разноцветьем пестрой, многоязыкой толпы. Порт кишел кораблями так, что Безымянный ощутил укол ревности. Пер-Рамзес был немногим меньше, но теперь напоминал ему деревню, тихое сонное захолустье, где никогда ничего не происходит. Здесь же за час событий происходило больше, чем в Пер-Рамзесе за год. Вот разгружают зерно, привезенное из Египта, а на его место несут амфоры с маслом. Вот тащат кипы шерсти, кладут их на тележку, запряженную крохотным осликом. Бедный ослик, что был ростом чуть больше собаки, меланхолично жевал какую-то ветку, пока тюки клали одним на другой подобно высокой горе.

Вот пляшут чудные девки в ярких одеждах, круглолицые, невысокие, почти черные. Они увешаны звенящими браслетами, и зажигательно бьют босыми пятками по плитам площади, получая одобрительные крики и свист матросов. Смуглый мужик с крашеной бородой ходит по кругу с плошкой, и туда летят медяки.

Вот сидит тощий как скелет паренек и играет на дудочке. Кобра, мерно покачиваясь в такт унылой мелодии, приводит в ужас толпу, охающую и ахающую вокруг. Безымянный так впечатлился, что тоже медный халк бросил.

— Пирожки! Пирожки! — зычным голосом орет какая-то деваха, и парень вдруг почуял, как урчит голодное брюхо. Он купил за несусветную цену пышную булку и впился в нее зубами. Кусок теста, набитый одуряюще пахнувшей бараниной, порубленной в мелкое крошево, был до того вкусен, что он испустил стон наслаждения. Безымянный укусил еще три раза, и столичное лакомство исчезло в его брюхе без следа.

— Кто у нас знает тут все? — спросил он сам себя, и сам себе же ответил. — Возчики, которые богатых людей возят. У нас такие тоже есть, немного, правда. Не как тут.

Он оглянулся и увидел целую вереницу рикш, призывно махавших ему рукой. Безымянный подозвал ближайшего и сел в плетенную из лозы колесницу, сидушка которой была заботливо застелена куском сероватого холста.

— В странноприимный дом, — сказал он. — Только чтобы там рвани не было, шума, и чтобы кормили прилично.

— Один обол, господин, — белозубо улыбнулся возница. — В лучшем виде доставлю. Вещей, я смотрю, ты с собой не взял.

— Да, — кивнул Безымянный. — Их завтра другим кораблем привезут. Уж очень их много.

— Надолго к нам? — понимающе спросил рикша, бросая слова через плечо.

— Да пока все храмы не обойду, — ответил юноша. — Я слышал, тут священных мест много. Храм Сераписа, Гефеста, Великой Матери, Гермеса, Немезиды…

— В храм Наказующей сейчас не пускают, — пугливо шепнул рикша. — Там… нехорошо там сейчас, господин.

— А что случилось-то? — удивился Безымянный.

— Да, говорят, среди слуг богини злодеи завелись, — страшным шепотом, округляя глаза, заявил рикша. Он уже остановился около трехэтажного здания, где внизу работала харчевня, распространявшая совершенно немыслимые запахи.

— Что за злодеи? — тоже округлил глаза Безымянный.

— Ну, злодеи! — недоуменно посмотрел на него возчик. — На государя нашего Ила презлое умышляли. Так в газете написали. Их воины окружили, и под корень всех, под корень! Так им, сволочам, и нужно.

— Ясно, — мертвым голосом сказал Безымянный. — Теперь мне все ясно. Вот твой обол, любезный. Я тут остановлюсь.

— Премного благодарен, господин, — поклонился возчик. — Хорошо тебе помолиться.

Безымянный прожил в столице несколько дней, бесцельно толкаясь на ее рынках и площадях, поедая незнакомые деликатесы в ее харчевнях и слушая, слушая, слушая… Все его самые скверные предчувствия оправдались. Он еще не раз услышал про умышлявших на государя злодеях, а потом даже пошел в храм Немезиды, откуда его выперли без малейшего стеснения. Сердобольный стражник, которого Безымянный повел в таверну, выболтал ему все без утайки. Тогда-то юноша и услышал, что за злодеев тут перебили. Говорливый мужик упомянул слово «тени». И он же сказал, что из них не уцелел ни один. Ни мужчина, ни женщина, ни дитя. Потому как под корень было велено истребить поганое семя. Он, верный слуга государев, в тот день отличился. Двоих предателей копьем сразил, молодку и сына ее, мальчишку трех лет от роду.

Безымянный, с трудом сохраняя самообладание, слушал его, кивал, поддакивая, а потом проводил пьяненького друга до дома. Там-то он его и уронил на землю, да так удачно, что стражник, ударившись головой о камень, больше не поднялся. А Безымянный, оставшийся один-одинешенек на всем белом свете, начал думать, что же ему делать дальше. Дома нет, денег совсем мало, родни тоже больше нет. Зато враги есть и смерть за плечами. И ничего-то он умнее не придумал, чем пойти следующим же утром в лагерь легиона, расквартированного за городом.

— Я ваши картинки не понимаю, — седоусый трибун вертел в руках свиток, в котором было написано, что юноша Нефериркара является сыном жреца Амона из оазиса Хенем-Исут, расположенного в глубине Ливийской пустыни. Свиток был украшен огромным количеством храмовых печатей, подлинность которых здесь определить было некому. Да и сам оазис настолько далек, что лишь купцы, идущие к озеру Чад, иногда посещали его.

— Тут написано, что я потомок знатной семьи, господин, — почтительно произнес Безымянный. — И что я, как подобает благородному, обязан службой подтвердить звание эвпатрида Талассии.

— Двадцать лет, парень, — внимательно посмотрел на него воин. — Двадцать лет свое ожерелье подтверждать будешь. Или пока до сотника не дослужишься. Таков закон.

— Я знаю, — спокойно ответил Безымянный.

— В гоплиты ты не годишься, — осмотрел его трибун, — тощий слишком. Сдохнешь прямо на учениях. Из лука умеешь стрелять? Или пращой пользоваться? Или дротики метать?

— Из лука хорошо стреляю, — ответил Безымянный. — Я с детства охотился.

— В третью сотню пойдешь, — удовлетворенно кивнул трибун и доверительно шепнул. — Там лучников недобор, но зато командир душевный. С ним не пропадешь, он за своих горой. Как, ты сказал тебя зовут?

— Нефериркара, господин, — с готовностью ответил Безымянный.

— Да Сету в задницу такое имя, — поморщился тот. — Пока тебя в бою позовешь, убьют три раза. Неф! Теперь тебя зовут Неф.