Наместник сжал кулаки.

- Вводите этих уродов. Предупреждаю, колдун, ты горько пожалеешь, если не сдержишь свое слово.

Из маленькой комнатки, очевидно, прежде служившей для уединенной молитвы, вытолкали пленных. Вполне себе целых, с ушами и пальцами. Судя по тому, что они что-то бормотали себе под нос, даже с языком. Если б что-то из сих важных органов отсутствовало, Аскольд бы за себя не ручался.

Морис, мужчина лет сорока, немногим старше Аскольда, и Гафин. Тот самый Гафин, который не боялся никого и ничего, который придумывал самые изощренные пытки и всегда первым бросался в бой. Маг земли взглянул на своего командира. Тупо, словно не узнавая. Один глаз у него заплыл и не открывался.

Морис, который, какая ирония, и колдовать-то не умел, тоже поднял глаза. Тот же взгляд. Потухший, серый, безразличный ко всему. Взгляд того, кто вышел за пределы посильных человеку страданий, кому уже все равно. Кто покорно соглашался рыть себе могилу, с тупым безразличием смотрел на арсенал палача и забывал поесть, если ему не напомнить. Не случись возможности поднять восстание, через пару месяцев так бы начал смотреть он сам. Чтобы довести человека до черты, необязательно что-то ему отрезать.

Веселье сменилось яростью. Чистой и холодной. Этих двоих он не простит. Он развалит этот город, развалит по камню, спалит каждую его грязную улицу, и вместо нечистот по ним потечет кровь. Найдет тех, кто пытал, найдет тюремщиков и тех, кто платил им жалованье, кто выносил из холодных камер ночной горшок и приносил еду, если вообще приносил. Будет сидеть вот так же небрежно, закинув ногу на ногу, и наслаждаться их криками, тем, как рот разверзается открытой раной, лицо искажается в нечеловеческом вопле, тем, как у них лопаются глаза. И начнется это сегодня. Со смерти Якоба Рёгнера, жестокой и мучительной смерти.

Наместник поставил пленных на колени, пнул Гафина под зад. Тот неуклюже повалился лицом в пол.