— Ты меня сюда привела, — спокойно, почти интеллигентно проговорил дядь Юра, глядя на Янку. Он выглядел совершенно нормально, и только загребающие песок пальцы никак не могли остановиться. — Ты меня заманила сюда, — сказал дядь Юра и негромко добавил: — Как не стыдно.

Щеки Янки побурели, и Ольга громко шмыгнула носом. Пальцы дядь Юры наконец перестали шевелиться, собрались в горсть. Он тяжело поднялся, до последнего опираясь на землю, и выдернул руку из песка. Перед Филиппом мелькнуло что-то длинное. Блестящее. Покрытое бурыми, как от нефтяной пленки, пятнами.

Кожа Янки стала зеленоватой, глаза остекленели. Губы сложились в трубочку, втянув щеки, — казалось, она вот-вот начнет грызть кончик ручки, чтобы легче было решить сложную задачу. Она не понимала, никак не могла осознать, что происходит и что надо делать…

Филипп дико завопил и бросился наперерез дядь Юре. У Ольги получилось бы лучше, но она была слишком далеко, она не успела бы. Филипп, нагнув голову, нацелился сшибить дядь Юру с ног — но тот, не глядя, страшно и ловко обрушил на его челюсть кулак. Филипп повалился на четвереньки; в разбухшем, полном горячей крови рту появилось что-то лишнее, чего там быть не должно, — и в то же время чего-то мучительно не хватало. Филипп беззвучно разинул рот, и на песок упало маленькое, гладкое, светлое под красными пятнами. Позабыв про Янку, Филипп в изумлении уставился на свой зуб, — а когда спохватился, было уже поздно. Брови Янки поднялись печальным, удивленным домиком; опустив глаза, она растерянно смотрела, как в ее живот диковинной пятнистой рыбиной плывет нож, четверть века пролежавший на берегу озера, обглоданный временем, но все еще способный убивать…

Грохот вдавил барабанные перепонки в череп. Пороховая вонь взрезала носоглотку. Как сквозь вату, Филипп услышал короткий вопль. Ощутил коленями, как содрогнулась земля под рухнувшим телом. Оглох от наступившей тишины.

— Боже, — выговорил кто-то. — Боже, Юрка… Юрка…

Дядя Юра снова скорчился на песке — безжизненная куча тухлых тряпок, неопрятное пятно, оскверняющее черно-белую чистоту Коги. С ним что-то было очень не так, что-то очень неправильно, — а потом Филипп понял, что не видит головы, и мгновенно облился ледяным потом. Вместо головы были — расколотые, разваленные на части руины. Перламутровая пленка кошмарно пульсировала под клочком мокрых после отчаянного бега волос; Филипп, неспособный хотя бы закрыть глаза, все смотрел и смотрел на это биение, — один, два, три удара, — а потом пульсация затихла, и пленка потускнела, как вынутый из воды камешек. То, что было дядей Юрой, ушло. Осталось лишь красно-серое месиво. Песок под ним стремительно наливался красным.