Что-то тяжело ударило по веткам стланика, — и Филипп наконец смог отвернуться. С тупым удивлением уставился на ружье, отброшенное к кустам. Появившийся из ниоткуда Янкин папа с серым, мертвым лицом рухнул на колени. Потянулся к телу — будто собирался встряхнуть за плечи, поднять, растормошить — и откачнулся. Его подбородок повело. На мгновение он зажал рот тыльной стороной запястья, кадык быстро прошел вверх и вниз, — а когда убрал руку от лица, его глаза слезились.

— Юрка… — повторил он, — и вдруг вцепился в свои рыжие, дыбом торчащие волосы.

Не в силах смотреть на них, Филипп отошел к берегу. Зачерпнул ладонями воду, такую холодную, что заломило в локтях, и поднес к разбитому рту. У воды был вкус нефти. Филипп с отвращением сплюнул и принялся тереть окровавленные губы. Язык жил своей жизнью, нащупывая и облизывая пустоту на том месте, где совсем недавно был передний зуб.

Филипп представил, что скажет мама, недобро усмехнулся темной глади Коги, и отражение закачалось на воде, вытесняя небо и сопки, улыбнулось в ответ — радостно и жадно. Он пришел, подумал Филипп и потрогал языком дырку от зуба. Голодный Мальчик вернулся. И он хотел есть.

* * *

…Кажется, мусорка еле ползет, но, выбравшись из кузова, Филипп обнаруживает, что проехал почти вдоль всего города. Он провожает взглядом машину — Ольга, сжавшаяся в комок на дне кузова, кажется светлым призрачным пятном. Она растворяется на глазах, бледнеет, исчезает, а потом и машина скрывается в тумане. Мухтар с поскуливанием вздыхает, приваливается к ноге, и Филипп зажмуривается, радуясь живому теплу среди промозглой мути. Потом вспоминает, что должен сделать, и желудок скручивает в жгут, а в ноге, там, где к ней прижимается добрый собачий бок, появляется отвратительная сосущая слабость.

Филипп коленом сдвигает пса в сторону, кивает ему, приглашая идти за собой, и, едва переставляя горящие, ноющие от бега ноги, ковыляет по обочине обратно к Янкиному дому, к точке, с которой начинается знакомый путь на Коги. Мухтар идет рядом, подлаживая шаг. Иногда пес заглядывает Филиппу в лицо, и тогда он отворачивается, чтобы не видеть этих веселых дружеских глаз. Капли тумана оседают на щеках, волосах, на собачьей шерсти, на резных листьях полыни; к тому моменту, когда Филипп сворачивает с дороги и углубляется в стланик, и он сам, и пес, и все вокруг подергивается туманной пеленой, серебристой, как изнанка зеркала.

От этого серебристого налета чешется между глазами — как от пыли в папином кабинете. Это дает Филиппу понять, что он уже зашел достаточно далеко, но все-таки он продолжает идти сквозь сгущающийся туман. Влага размывает красные пятна вдоль тропы, и довольно долго Филиппу удается не замечать их. Но капли становятся ярче, и делать вид, что это всего лишь багровые листья брусники, все труднее. От густого железного запаха подступает к горлу. Янка ранена. Наверное, она сумела вырваться. Бежала на Коги, в единственное место, где у нее оставался шанс спастись. Филипп словно наяву видит, как замедляется ее бег, как кровь вытекает из глубокой раны на шее. Убийца идет за ней. Ему уже не надо спешить — он спокойно шагает, зная, что вскоре настигнет ее и закончит начатое.