Эванс медленно, очень медленно повернулся в кресле. Его бледно-голубые глаза, всегда казавшиеся выцветшими и безжизненными, сейчас горели холодным, страшным огнём. Секретарь непроизвольно сделал шаг назад.

— Провалено, — голос Эванса звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая угроза, что у секретаря подкосились колени. — Все люди погибли. Дон Эрнесто жив. Требуются средства.

Он встал, подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник. Костяшки пальцев побелели.

— Этот жирный мексиканский боров, этот Ганадо… Он что, смеётся надо мной? Я отправил ему лучших. Джефа, у которого шкура была в таких переделках, что её хватило бы на дюжину кожаных курток. Генри — молчаливого убийцу, который мог подобраться к человеку вплотную так, что тот не успевал даже перекреститься. И они все… легли? Под пулями какого-то сопливого идальго, который едва ноги таскает после тифа?

Секретарь молчал, боясь дышать. Он знал эту породу людей — когда они говорят тихо и спокойно, лучше затаиться и не отсвечивать. Иначе попадёшь под горячую руку, и никто потом не соберёт косточки.

Эванс резко развернулся, подошёл к столу и нажал кнопку звонка. Через минуту в кабинете появился ещё один человек — высокий, сухой, с лицом, напоминающим пергамент, в безупречном чёрном костюме. Мистер Смит, личный секретарь по особым поручениям. Тот, кто решал вопросы, не терпящие отлагательств и лишних свидетелей.

— Смит, — Эванс говорил отрывисто, как автомат, выбрасывающий гильзы, — у нас проблемы в Мексике. Джеф и его команда легли. Нам нужен кто-то… более основательный. Тот, кто не просто умеет стрелять, а умеет думать. И желательно, говорить по-испански, как настоящий идальго.

Смит кивнул, даже бровью не поведя. Такие новости были для него рутиной.

— Есть на примете один человек, сэр. Бывший полковник федеральной армии. После реформы остался не у дел. Говорят, служил под началом самого Диаса, имеет связи в верхах. Ищет применения своим талантам.

— Полковник? — Эванс задумчиво постучал пальцем по столу. — Это интересно. Имя?

— Рафаэль Мондрагон, сэр. В свое время подавал большие надежды, но попал в немилость из-за какой-то тёмной истории с контрабандой оружия. Теперь живёт в Мехико, прозябает. Думаю, за хорошие деньги он согласится на любую работу.

Эванс усмехнулся. Усмешка вышла нехорошая, кривая, как шрам на лице покойного Джефа.

— Контрабанда оружия? Прекрасно. Значит, человек практичный, без лишних сантиментов. Свяжись с ним. Организуй встречу. И пусть приезжает сюда, в Нью-Йорк. Я хочу посмотреть ему в глаза.

— Будет сделано, сэр.

Смит вышел так же бесшумно, как и появился. Секретарь с бледным лицом всё ещё стоял у двери, не смея пошевелиться.

— А ты чего ждёшь? — Эванс даже не взглянул в его сторону. — Иди. Работай.

Секретарь вылетел из кабинета пулей, прикрыв за собой дверь с такой осторожностью, словно та была сделана из тончайшего стекла.

Эванс остался один. Он подошёл к бару, налил себе виски — чистого, безо льда, и залпом выпил. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но не принесла облегчения. Мысли всё ещё крутились вокруг проклятой гасиенды, этого молодого выскочки де ла Барра и пятнадцати тысяч акров, которые ускользали из рук, как вода сквозь пальцы.

— Ладно, — сказал он вслух пустому кабинету. — Поиграем по-крупному. Посмотрим, как ты запоешь, когда против тебя выйдет не кучка головорезов, а настоящий военный.

Он налил ещё виски и подошёл к карте, висевшей на стене. Юкатан, полуостров, похожий на высунутый язык, дразнил его зелёным пятном. Где-то там, в глубине этого пустынного ада, затаился его враг. Но Эванс умел ждать. И умел бить наверняка.

* * *

Осенний дождь хлестал по широким окнам, заливая стёкла мутными потоками. Нью-Йорк утопал в серой мгле, и даже отсюда, с четвёртого этажа солидного кирпичного здания на Уолл-стрит, было видно, как внизу суетятся люди, похожие на испуганных муравьёв, разбегающихся после того, как кто-то разворошил их муравейник. Где-то вдали, над крышами, торчали мачты и трубы кораблей в гавани — напоминание о том, что этот город живёт торговлей, деньгами и чужими судьбами.

Мистер Джонатан Эванс стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на эту серую, промозглую суету без малейшего намёка на эмоцию. Его бледно-голубые глаза, выцветшие до прозрачности, отражали тусклый свет, но не выдавали ни мысли, ни чувства. За его спиной, на массивном письменном столе из красного дерева, громоздились стопки бумаг, телеграмм, отчётов. Банковское дело требовало постоянного внимания, но сейчас мысли банкира были далеко — там, на юге, где в зелёной глуши Юкатана затаился человек, посмевший сказать «нет».

Он ждал.

Ровно в полдень дверь кабинета открылась, и секретарь — всё тот же бледный молодой человек с испуганными глазами, одетый в строгий сюртук, — объявил.

— Сэр, к вам полковник Мондрагон.

Эванс не обернулся. Он лишь немного повернул голову, обозначая, что слышит, и бросил коротко.

— Пусть войдёт. И чтобы нам не мешали. Кофе и коньяк пусть принесут, и больше никого.

Секретарь исчез, и через мгновение в кабинете появился он.

Полковник Рафаэль Мондрагон оказался высок, сухопар и держался с той особой военной выправкой, которую не может скрыть никакой гражданский костюм. Ему было около сорока пяти, но выглядел моложе — может, благодаря поджарому, тренированному телу, привыкшему к седлу и походной жизни, а может, благодаря глазам. Глаза у полковника были тёмные, глубоко посаженные, цепкие. Глаза человека, который привык оценивать, взвешивать и принимать решения. Хищника, временно сидящего в клетке.

Одет он был в безупречный чёрный сюртук европейского покроя, при галстуке, в руках сжимал трость с серебряным набалдашником — скорее дань моде, чем необходимость, но держал он её скорее не как аксессуар, а как оружие. Короткие, тронутые сединой чёрные, как смоль, волосы, аккуратные усы, твёрдая линия рта, в уголках которой затаилась лёгкая, едва заметная горечь. Так мог выглядеть испанский гранд, если бы судьба забросила его в Америку и заставила торговать своей шпагой.

Эванс наконец повернулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в этой тишине, нарушаемой только стуком дождя по стеклу и шипением газа в рожках люстры, происходило то, что случается при встрече двух сильных зверей — оценка, взвешивание, первое движение в мысленном поединке. Кто кого? Кто здесь волк, а кто — только притворяется?

— Полковник Мондрагон, — Эванс сделал шаг вперёд и протянул руку. Рукопожатие оказалось сухим, крепким, но без излишней силы. Испытание уже состоялось, и каждый вынес свой вердикт. — Рад видеть вас в Нью-Йорке. Долгая дорога?

— Из Мехико до Нью-Йорка, сэр, — голос у полковника был низким, с лёгкой хрипотцой и едва уловимым акцентом, который делал его речь особенно выразительной, почти музыкальной, — дорога неблизкая. Почти две недели, если считать с пересадками в Веракрусе и Новом Орлеане. Поезда, пароходы, снова поезда… — Он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Но ваше приглашение, сеньор Эванс, стоило того, чтобы пренебречь неудобствами. Когда человек моего положения получает весточку от такого человека, как вы, он не раздумывает.

— Прошу, — Эванс указал на кожаные кресла, расположенные у низкого столика, где уже был сервирован кофе и стоял графин с коньяком. — Присаживайтесь. Кофе? Коньяк? Или, может, виски? Здесь, в Штатах, виски предпочитают больше. Но я знаю, что мексиканцы — народ кофейный.

— Кофе, если позволите, — Мондрагон опустился в кресло с той естественной грацией человека, который привык сидеть где угодно — в седле, в штабе, на привале, в засаде. Он положил трость на колени, оправил сюртук. — В Мексике говорят: el café es la sangre de la mañana. Кофе — это утренняя кровь. Без него день не начинается. А коньяк… коньяк оставим для побед.

Эванс разлил кофе по тонким фарфоровым чашкам — дорогой сервиз, выписанный из Англии, — и придвинул сахарницу. Мондрагон взял чашку, с наслаждением вдохнул аромат, отпил маленький глоток. В его глазах мелькнуло одобрение.

— Хороший кофе. Настоящий. Даже в Мехико не всегда такой найдёшь. — Он поставил чашку на блюдце и поднял взгляд на хозяина кабинета. — Но, полагаю, вы пригласили меня не для того, чтобы обсуждать достоинства кофейных зёрен, сеньор Эванс. Ваш человек, мистер Смит, был весьма… многословен в своей телеграмме, но при этом сказал удивительно мало. Проблемы в Юкатане. Мёртвые люди. Молодой дон, который не желает продавать землю. И предложение, от которого я, как он выразился, не смогу отказаться.

Эванс откинулся в кресле, скрестил пальцы на груди. Его бледные глаза изучали собеседника с холодным интересом коллекционера, рассматривающего редкий экспонат.

— Мистер Смит — человек дела, а не слов, — произнес он медленно. — Он сказал ровно столько, сколько нужно, чтобы вы поняли: игра стоит свеч. Остальное — за мной.

Он помолчал, давая словам улечься, и продолжил.

— Вы служили при Диасе, полковник. Воевали с индейцами на севере, усмиряли бунты на юге. У вас репутация человека, который умеет решать проблемы быстро, тихо и.… окончательно. Я прав?

Мондрагон чуть склонил голову, принимая комплимент.

— Я служил Мексике, сеньор Эванс. И генералу Диасу. Да, у меня есть некоторый опыт в делах, требующих… твёрдой руки. Но сейчас я в отставке. И мой опыт, как вы понимаете, стоит денег. Немалых денег.