Буян метнулся вперёд, обдав меня ледяным дыханием, пахнущим озёрной тиной и подземными ключами. Он обхватил мою руку — от его прикосновение в висках заломило.

— Любава! — голос его звенел, как ветер, завывающий в печной трубе. — О чём она говорит?

Я стиснула зубы, глядя ему в глаза — два уголька, вырвавшихся из пылающей печи. Молчание моё говорило громче любых слов.

— С ведьмой связаться — себя живьём хоронить! — Буян встряхнул меня, будто куклу, словно пытался пробудить от морока.

Телега под окном пуще прежнего заскрипела.

— Я в свой мир вернуться хочу, и ничто меня не остановит! — решительным тоном заявила я, вырвалась и на крыльцо выбежала, где уже восседала Пелагея, подобно вороне, примостившейся на могильном кресте. От неё волнами плыл тошнотворный букет: болотная тина, перестоявшаяся брага и что-то металлическое, словно ржавые гвозди, застрявшие в плоти.

Её платье шуршало, будто было сшито из сушёных змеиных кож, а в глазах мерцало зловещее торжество.

— Что же ты натворила, глупая?! — донёсся до меня голос Буяна, но я лишь отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

— Справилась, голубушка, — старуха щёлкнула жёлтыми ногтями, и воздух вокруг наполнился удушающим ароматом горелых волос. — А теперь принеси мне цвет папоротника. Да смотри — до петухов сорви или сгинешь в болотном тумане вместе с духами нечистыми.

За спиной взвыл Буян. Стены избы затрещали, будто готовы были в прах обратиться.

— Это ложь. Папоротник цветёт лишь для тех, кто от собственной судьбы отречётся.

Пелагея расхохоталась, её смех звучал как треск сухих ветвей.

— Тебе не всё известно, Буян, — проговорила она, растягивая слова. — Любаве не нужно отказываться от судьбы. У неё есть роса Древнего Дуба. Пусть глотнёт её, и это позволит ей оставаться невидимой для лесных теней.

— Хорошо, — кивнула я. — Сделаю всё, что нужно.

— Иди, деточка. На рассвете я за вторым снадобьем для зелья прибуду, — сказала Пелагея, в телеге усаживаясь. Лес сомкнул свои объятия за её спиной, оставив меня в звенящей тишине. Вранко и Дарён замерли на крыльце.

— Эх, Любава… Слепая ты, как крот! — прокаркал ворон, усаживаясь на моё плечо. — Не видишь, кто тебе друг, а кто враг.

Буян возник передо мной внезапно — не призрак, но почти человек.

— Не ходи! — выдохнул он. — Я не смогу быть рядом, чтобы оберегать тебя. Дом не отпустит меня.

Лес замер, как зверь, готовый к прыжку. Воздух сгустился смрадом гниющих кореньев и горькой полынью, стелющейся по земле, словно дым погребальных костров. Вранко щёлкал клювом, будто отсчитывал последние мгновения перед бурей. Дарён же выгнул спину дугой — его шерсть встала дыбом.

— Мур-мяу! Глупость смердит пуще трясины, — пробормотал кот.

Буян шаг сделал. Его рука застыла в сантиметре от моей щеки. В глазах вспыхнула боль, будто прикосновение к живому обжигало призрачную плоть.

— Не ходи за цветком папоротника, — голос Буяна громом прокатился. — В руках Пелагеи он станет ключом не к возвращению, а к петле на твоей шее. Она сплетёт из твоих желаний силки.

Я сосуд с росой крепче сжала. Где-то в чаще заскрипели деревья, будто великаны точили костяные ножи.

Буян приблизился, дыхание его мою кожу опалило.

— Много лет я хранил этот дом, — он провёл рукой по воздуху, и стены за спиной заколыхались, на миг открыв другой облик: новый терем, резные ставни, двор, полный людей и живности. Голос его дрогнул. — Но лишь с твоим появлением эти стены... задышали, и я ожил.

— Не уговаривай! Меня сюда волею случая занесло. Хотела бы я снять с тебя проклятие, но не могу, и от этого в груди всё горит. Отпусти меня, если дорога тебе! — выдохнула и посмотрела на него.

Он кивнул и глаза отвёл.

— Отпущу, коли я тебе в тягость, — прошептал он.

Я сосуд к губам поднесла. Роса ударила в горло ледяным пламенем. Ноздри заполнил хвойный нектар с примесью горькой омелы. Мир содрогнулся, заиграв новыми ароматами: страх звериный отдавал анисом. Тени деревьев стали прозрачными, как дым, а под ногами засверкали серебряные нити, сплетённые из лунного света. Но за эту ясность пришлось платить: сердце забилось в три раза чаще, выталкивая в жилы не кровь, а колючий лёд.

— Любава, я не смогу быть рядом, но голос мой ты сможешь слышать, — проговорил Буян.

Я вошла в чащу. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, пахнущие сосновой живицей. Воздух густел, пропитываясь сладковатым гниением трухлявых пней и едким дымком горящей серы.

С каждым шагом я чувствовала, как лес становится всё гуще и мрачнее. Луна за тучами спряталась, и темнота вокруг сгущалась. Внезапно я услышала шорохи и треск веток — что-то двигалось в темноте. Я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться наружу.

— Это просто лесные духи, — бормотала я. — Они не могут мне навредить.

Ветви расступились, выпуская меня на поляну, ударившую смрадом — словно кто-то разворошил тысячелетний могильник, полный прокисшего мёда и разложившихся кореньев. Папоротник цвёл там, где земля была чёрной, как уголь — лепестки, как открытые раны, тычинки-змеи с каплями яда вместо нектара.

— Не духи это, — прошипел Дарён. — Нечисть болотная.

Из тени деревьев появилась женщина. Сердце сжалось от боли — передо мной стояла моя мать. Её руки потянулись ко мне:

— Любава, доченька… — голос матери принёс с собой обманчивый аромат ржаного хлеба из детства и ванильного мыла.

Сердце ёкнуло. Я шагнула вперёд, но тут же услышала Буяна.

— Это не твоя мать, Любава. Зло часто принимает облик тех, кого мы любим.

Женщина рассмеялась, её силуэт начал таять. Кожа лопнула, обнажая гниющую плоть. Ворон стремительно подлетел к ней, превращаясь в бушующий вихрь. Их схватка подняла ураган — земля стонала, деревья трещали, ломаясь под напором неистовой силы.

— Срывай цветок! — прохрипел Дарён, вцепившись зубами в лодыжку твари.

Я к папоротнику метнулась, но корни его как змеи мои ноги оплели в плоть впиваясь, как волчьи клыки. Рванулась было, но ветви древесные надо мной сплелись, не давая сделать и шага.

Ледяная роса взорвалась в жилах, и вдруг я увидела, как Буян, объятый пламенем, прорывается сквозь чащу. За ним ползла тень с рогами из сплетённых корней, а он кричал, как загнанный зверь:

— Беги, Любава! Не оглядывайся, беги!

Корни и ветви, опалённые пламенем Буяна, расступились, выпуская меня.

— Буян… — выдохнула я, хватая папоротник. Лепестки впились в ладони, как острые клинки, но боль заглушило другое — крепкие мужские руки обняли меня сзади. Настоящие, тёплые, пахнущие дымом и смородиновым листом. Горячие губы Буяна коснулись моего виска, наполняя меня силой. Его призрачное дыхание пахло ореховыми листьями, тлеющими осенью.

— Живи! — прошептал он, оставив на губах вкус пепла и дикого мёда.

Мир содрогнулся. Папоротник вырвался с корнем, земля под ногами завыла, а из темноты послышался рёв — не яви, а самого леса, раненного в самое сердце.

Вранко, превратившись в вихрь из перьев, клевал нечисть, а Дарён рвал её смердящую плоть острыми когтями. Тварь с лицом матери заревела и рассыпалась прахом гниющих листьев.

— Уходить надо, Любава! — прокаркал ворон, вцепившись в мой ворот.

Я бросилась прочь, сжимая в кулаке цветок и втягивая ноздрями коктейль ужаса: горелая шерсть от схватки Дарёна, медный привкус крови Вранко, сладковатый трупный дух разлагающейся нечисти.

За спиной рушились деревья, земля разверзалась, а в грохоте том я различила тихий голос Буяна:

— Прощай, Любава…

Сердце сжалось от боли, но я бежала, пока ноги не вынесли к дому. На востоке уже краешек неба посветлел, тьмой к горизонту прижатый.

Глава 30

Глава 30

Дом вздрогнул, будто живое существо. Резные коньки на крыше, оберегающие от лихого глаза, завыли на ветру. Деревянные птицы на ставенках повернули головы — их пустые глазницы вспыхнули адским золотом, прожигая воздух смоляным дымом. Из щелей между брёвнами поползли алые языки — не огня, а кипящей ярости, пахнущей плотью палёной и расплавленным свинцом.

Я до крови впилась ногтями в ладони. Цветок папоротника багрянцем пылал. Его червлёные лепестки шипели, опаляя кожу ядом.

«Новая хозяйка…» — голос из стен пробирал до костей.

Вранко рухнул на землю, расправив крылья в низком поклоне. Дарён прижался мордой к моим ступням, будто пытаясь задушить собственный крик.

— Любава, прими власть! — каркнул ворон, и в голосе зазвучала покорность.

— Верой-правдой служить готов! — прошипел кот, и шерсть его вспыхнула фосфорным светом.

Слова вонзились в грудь раскалённым гвоздём. Я отпрянула, будто меня чужим именем окликнули.

— НЕ СМЕЙТЕ! — мой голос сорвался на крик. — Жив Буян! Слышите? Я чувствую его дыхание! Слышу, как он зовёт!

Дарён оскалился, сверкнув зелёными глазами:

— Дом тебя выбрал. Без хозяина он умрёт — ставни сгниют, стены рухнут…

— Буян последние искры своей души за тебя отдал. Чтобы ты жила, — вздохнул Вранко. — Духи забрали его. Теперь он часть леса, а ты — новая хозяйка.

Грудь сжало, словно кто её ржавой цепью опоясал. Воспоминание накрыло волной: руки Буяна, обнимающие меня, — настоящие, тёплые, пахнущие дымом и смородиновым листом.

«Не бывать тому!» — подумала я, вминая цветок в окровавленную ладонь. Шипы впились в кожу, заставляя взвыть от боли.

Скрип колёс разрезал тишину. Телега Пелагеи появилась на рассвете, будто выплыла из тумана, принеся с собой ворох запахов: гниющих грибов, мокрой шерсти и увядшей мяты. Старуха сидела, обхватив поводья костлявыми пальцами. Её глаза сверкали, как два обсидиановых ножа, а от платья тянуло болотной тиной и засохшей кровью.