— Ну что, голубушка? — её голос заскрипел, как крышка гроба. — Отдашь ли цветок-смертицу?
Ногти её удлинились, заострились и стали толще, превращаясь в полноценные когти.
Я протянула цветок. Лепестки, словно живые, зашипели, наполняя воздух запахом серы.
— Выполнила я задание! — бросила я, чувствуя, как дрожь сводит челюсти. — Только зелья мне твоего больше не надо. Я разрываю наш уговор!
— Но ты желала вернуться в свой мир? Разве не ради этого… — старуха наклонилась, и от её дыхания запахло гнилыми яблоками.
Ветер внезапно стих, и даже ворон на моём плече встрепенулся.
— Я передумала! — резко ответила я.
— Ну что ж! Папоротник — это всего лишь могильная земля… — дыхание Пелагеи обожгло лицо кислой гнилью. Она щёлкнула пальцами, и цветок в её руке рассыпался в прах, оставив после себя аромат горького миндаля.
— Ты… Ты Буяна сгубила! — хрип вырвался из моего горла. — Он жизнь свою за меня отдал!
Кот злобно фыркнул.
— Для зелья нужен был не папоротник, а добровольная жертва, — сказал он.
Пелагея вскочила, её платье зашуршало, как рассерженная гадюка, а в воздухе закрутились нотки горелой кожи.
— И что с того? Думаете, что умнее меня?
— Буян пожертвовал собой, чтобы спасти меня, а ты всё наперёд знала, — ошарашенно прошептала я, и в горле запершило от запаха пепла, внезапно наполнившего двор.
Лес взревел. Земля содрогнулась, и из-под крыльца корневища выползли. От них несло сыростью и вековой гнилью, словно сама могильная земля восстала против ведьмы.
— Я сразу поняла: Буян принял тебя — никчёмную пигалицу, а Дом наделил даром. Теперь хозяин мёртв, и терем стал твоим. Зачем тебе такая забота? Отдай мне его! — завопила Пелагея.
— Нет! Дом меня принял и признал хозяйкой. Я защищать его буду от напасти всякой и чужой злой воли, — ответила я, чувствуя, как стены за спиной налились теплом, а в воздухе заструился знакомый запах воска и сушёных яблок.
Я вскинула руку. Стены терема взвыли медным набатом, выплеснув волну огня.
— Убирайся! — крикнула я, и терем повторил за мной гулким эхом, выдыхая аромат старой древесины и ладана. — Дом — НАШ!
Пелагея взвыла, закружилась на месте и на телегу опрокинулась. Вскоре она исчезла в тумане, а я опустилась на ступени, дрожа от ужаса и напряжения. Дарён устроился у ног, распространяя успокаивающий запах тёплой шерсти, а Вранко сел на плечо, уронив мне на колени перо.
— Что дальше делать будешь? — спросил кот.
— Пойду Буяна искать. Он жив. Я это знаю… — ответила я, вставая со ступеней. Воздух наполнился ароматом полевых трав под ногами и далёкого дыма, будто зовущего за собой.
Вранко взмыл к крыше, Дарён же прошмыгнул в дом, вскоре вернулся и положил перед моими ногами кожаную сумку. Там лежали: нож с рукоятью из берёсты, горшочек с тлеющими углями из домашнего очага и нитка янтаря.
— Возьми! Эти вещи тебе понадобятся, чтобы найти дорогу в мир мёртвых, не став его добычей, — сказал кот.
Я привязала янтарь к поясу, спрятала нож за голенище. Горшок с углями завернула в платок — они жгли пальцы, словно сердце билось в моих руках.
Терем снова взвыл, захлопнув окна-глазницы, и послышался голос, звенящий, как хрустальный родник:
— Там, где змеиная вода с пеплом целуется, там сердце его стучит…
Дарён фыркнул:
— Одна пойдёшь — сгинешь!
— Ещё посмотрим! — ответила я.
— Тогда я пойду с тобой, — сказал кот.
— И я с вами, — отозвался Вранко.
У порога обернулась — дом стоял, захлопнув ставни, будто глаза закрыл.
— Благодарю за всё, — низко поклонилась я. — Мы найдём Буяна, чего бы это ни стоило.
Печная труба выпустила в небо клуб густого дыма, будто помахав рукой.
— Прощай, не поминай лихом! — прошептала я.
Лес встретил нас запахом гнили и черники. Тропа вилась, словно от чего-то спрятаться норовила. Вранко летел впереди, а Дарён шипел на каждый шорох в кустах. Когда деревья стали такими густыми, что свет солнца не пробивался сквозь кроны, я достала уголёк.
— Гори-гори ясно, — прошептала, подбрасывая его в воздух. Огонь вспыхнул синим пламенем и повис впереди, как светляк, рождённый из пепла домового очага.
Где-то в глубине чащи смех раздался — то ли русалки это были, то ли ветер в пустых дуплах завывал. Но я шла, не озираясь, чувствуя, как янтарь на поясе пульсирует в такт шагам.
«Держись, Буян. Иду к тебе — не как хозяйка, а как та, кто помнит руки твои».
А позади, в кровавом зареве, Дом вздохнул, прикрыв окна ставнями. Чтобы сохранить тепло. Чтобы хозяина дождаться.
Глава 31
Глава 31
Сырой воздух обжигал лёгкие, словно ледяная кисея. Тревожный запах — горький, как полынь на погосте, смешанный с тошнотворным смрадом болотной тины — заставил моё сердце трепетать. За прошедшее время я научилась доверять своему дару: если запахи кричат об опасности, то они не лгут. Беда уже притаилась в чаще древнего леса, как голодный зверь перед прыжком.
Мокрые листья чавкали под ногами, а ледяные капли с веток падали за шиворот, вызывая дрожь. Подняв глаза к небу, затянутому тучами цвета старого олова, я крикнула:
— Вранко, — голос сорвался на шёпот. — Что видишь?
Ворон, чёрный, как сама ночь, камнем рухнул на моё плечо. Его когти слегка царапнули кожу через ткань.
— Туман стелется неестественно, — каркнул он хрипло. — Живой, голодный. Пелагея уже раскинула свои сети, путает следы мертвячьим мороком.
Пальцы дрожали, когда я доставала из промокшей котомки заветный горшочек с волшебными угольками. Древний заговор сам полился с губ:
Тусклое голубоватое сияние, подобно умирающим звёздам, чуть усилилось. Рядом у ног бесшумной тенью скользил Дарён. Его рыжая шерсть встала дыбом, как иглы ежа.
— Мур-мяу! Буян был здесь, — проговорил он, нервно подёргивая ушами. — Но запах… запах неправильный. Его волокли силой, чую кровь и отчаяние в следах.
Я стиснула янтарную нить на поясе — последний дар Дома. Тёплый камень пульсировал под пальцами в такт моему сердцу, указывая путь сквозь морок. Нож с берестяной рукоятью затрепетал в голенище — его предупреждение пронзило душу острее стали.
Внезапно по лесу прокатился утробный вой — такой жуткий, что воздух застыл в лёгких подобно могильному льду. Запах тлена сладковатый, как густая патока смерти, ударил в ноздри, выворачивая внутренности наизнанку. Нежить Пелагеи. Она здесь, совсем рядом, я ощущала её присутствие каждой клеточкой тела.
«Буян, держись, — взмолилась я про себя, до боли стискивая оберег, чувствуя, как янтарь пульсирует теплом надежды. — Я найду тебя. Чего бы это ни стоило. Даже если придётся спуститься в самые тёмные глубины преисподней».
Холод вгрызался в плоть, словно стая призрачных волков, пробираясь под одежду тысячей ледяных игл. Казалось, сама смерть ласково гладит костлявыми пальцами по коже.
— Это кровавый след, — прошептал Дарён, и его обычно твёрдый голос дрогнул, как надломленная ветвь. — Пелагея проводит ритуал. Она использует силу Буяна, чтобы открыть врата в Дом. Времени почти не осталось.
— Расскажи мне о нём, — выдохнула я, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. — О Доме. Мне нужно понимать, за что мы сражаемся. За что умираем.
Дарён обратил ко мне свои янтарные глаза:
— Дом — это не просто стены. Это сердце древней магии, которая хранит равновесие в мире. Место, где свет и тьма танцуют вечный танец, не нарушая священных границ друг друга. Убежище для таких, как мы, хранителей равновесия. Если Пелагея получит силу Дома... — он резко замолчал, и в этой звенящей тишине я услышала шорох — тихий, но заставивший кровь застыть в жилах.
— Она не просто погубит Буяна, — голос Вранко упал до шёпота, пока он устраивался на ветке. В тусклом свете его перья отливали зловещим металлическим блеском. — Она выпьет его душу. Использует его связь с Домом, чтобы проникнуть туда. А потом... — он замолчал, но продолжение повисло в воздухе невысказанным проклятием.
Вечная тьма. Бесконечная стужа. Смерть всего живого.
Я сделала шаг вперёд, и болотная жижа жадно чавкнула под ногами, словно голодная пасть. Древний заговор сам полился с губ:
Каждое слово древней силы расцветало в груди теплом, растекалось по венам жидким золотом рассвета. Я чувствовала, как магия предков пульсирует в крови, сплетаясь с моей силой в единое целое. Пелагея могущественна, но она забыла главное — нет силы страшнее, чем любовь, способная разорвать саму смерть.
Лес прорезал вой — протяжный, полный такой невыносимой муки, что сердце едва не остановилось. Буян. Его голос я узнала бы даже в предсмертном хрипе.
— Держись, родной, — прошептала я, до боли стискивая янтарную нить, чувствуя, как она пульсирует в такт моему сердцу. — Я уже близко. Я найду тебя. Я вырву тебя из самой преисподней.
Тьма расступалась перед моей решимостью, словно признавая право идти дальше. Но шорох нарастал — жуткий, неестественный звук, будто легион мертвецов скрёб костями по промёрзшей земле. Сердце колотилось так яростно, что его грохот заглушал все остальные звуки.