Холодок пробежал по коже, когда огромная воронка выплюнула меня в залитую светом комнату. Сердце пропустило удар — что-то здесь было неправильно, противоестественно. Стены... они были живыми. Они дышали, пульсировали, как огромное существо, меняя облик с каждым вздохом.
Затхлый запах старины смешивался с ароматом свежескошенной травы, доносившемся из сада. Постепенно передо мной проступали очертания богатого купеческого терема. Массивные дубовые балки поддерживали высокий потолок, украшенный искусной резьбой с растительными узорами. Стены были обшиты тёмными дубовыми панелями, местами покрытыми затейливой резьбой с изображением диковинных птиц и зверей. Я узнала это место — диковинный Дом.
Воздух гудел пчелиным роем — это вибрировали старинные часы в углу. Их маятник качался, разрезая время на ломти воспоминаний.
В углу стоял широкий резной поставец, уставленный дорогой посудой — венецианским стеклом и серебряными кубками.
Вдоль стен тянулись лавки, покрытые узорчатыми полавочниками[1] из красного сукна с вышитым золотой нитью орнаментом. На них громоздились пуховые подушки в шёлковых наволочках.
В простенках между окнами с цветными слюдяными оконцами стояли сундуки-теремки, окованные железом. Сверху горками лежали шитые жемчугом и золотом наряды.
В углу возвышалась печь. Рядом с ней — полка с медной и оловянной посудой, начищенной до блеска.
В воздухе плыл аромат ладана, воска и душистых трав, разложенных по углам.
Всё здесь дышало основательностью и достатком, каждая деталь говорила о богатстве и статусе хозяев.
— Время... — прошептала я, завороженно наблюдая, как дом показывает свою историю. — Мы в комнате Времени Вранко.
Острые когти ворона впились в плечо — он тоже почувствовал это. В этот миг я увидела её.
Солнечные лучи падали на тёмные локоны, создавая причудливую игру света и тени. Пелагея. Не старая ведьма, преследующая меня, а молодая женщина с живым блеском в глазах. Время застыло в этом моменте, как муха в янтаре.
Звук шагов разрезал тишину — методичный, уверенный. Скрип двери.
— Фрол! — её голос дрожал от счастья. Шёлк платья прошелестел по половицам, когда она метнулась к мужчине.
Их объятие было жадным, отчаянным — так обнимаются люди, предчувствующие разлуку. Его пальцы впились в её талию, словно пытаясь удержать ускользающее время. Воздух пропитался горькой сладостью последних минут.
Но счастье растаяло, как утренний туман. Рябь пробежала по стенам, и вот уже Пелагея рыдает, цепляясь за его одежду, как утопающий за соломинку. Запах горьких трав и мёда смешивался с металлическим привкусом обречённости.
— Не уезжай! — её голос срывался. — Сердце разрывается, чует беду!
— Вернусь с первым снегом, родная, — его пальцы нежно вытирали её слёзы. — Вернусь, — и сразу под венец.
Время снова сделало рывок. Снег пришёл белым саваном. Пелагея бледная как смерть, сжимала платок побелевшими пальцами.
— Стрела ворога... погиб... — слова падали, как камни на крышку гроба.
— НЕТ! — её крик вспорол стены. Они кровоточили, из трещин поползли чёрные корни. — Я вырву тебя у Вечности! — ногти впились в подоконник, оставляя кровавые росчерки.
Моё горло сжалось от этой чистой, первобытной боли.
Голос Пелагеи нарастал, как приближающаяся буря. В нём слышалось безумие одержимой любви.
— Я найду для тебя подходящее тело и переселю в него твой дух. Ты вернёшься ко мне, любовь моя. Вечность — ничто, когда любишь...
А потом... потом было заклятие. Древние слова сочились с губ Пелагеи, подобно яду. Волосы развевались в потоках тёмной силы.
Воздух загорелся синим пламенем. Волосы Пелагеи взметнулись, превращаясь в змей. Изо рта выползали слова-пауки, сплетая паутину проклятия.
— Любовь сильнее погибели! — её голос треснул, как зимний лёд. — Я стану ножом, разрезающим пелену между жизнью и смертью!
Дом застонал. Пол подо мной задышал, стены сомкнулись вокруг, как рёбра огромного зверя. Пелагея растворилась, оставив после себя запах сожжённых волос и расплавленного воска.
Я рухнула на колени, ощущая, как реальность давит на виски. Всё встало на свои места — дом-ловушка, созданный безумной влюблённой женщиной.
— Почему же она сама не может войти в него? — мой голос казался чужим, похожим на скрип несмазанных петель.
Ворон клюнул в мочку уха, болью вернув в реальность.
— Настоящая любовь не должна пахнуть тленом. Она должна нести добро. Дом отверг гнилое семя, — прокаркал он.
[1] Полавочник — декоративное покрытие для лавки в русском тереме.
Глава 35
Глава 35
Воздух загустел и завибрировал, как перед грозой. Каждая клеточка кожи покрылась липким потом, будто комната превратилась в раскалённую жаровню. Морок испарился, оставив после себя осколки — острые как лезвия. Они висели в полумраке, пульсируя матовым светом, словно светлячки в летнюю ночь.
Каждый из них хранил частичку прошлого — я чувствовала их пульсацию, слышала отголоски чужих голосов, улавливала призрачные ароматы.
— Чёрт! — я отдёрнула порезанный палец. Кровь смешалась с пылью на трухлявом столе.
— Смотри внимательно, Любава! — Вранко нервно переступал лапами. Запах плесени смешался с горечью магии. — Время здесь разбито как зеркало. Нужно собрать все фрагменты, чтобы открыть путь дальше.
Я кивнула, вытирая пот со лба. Пальцы дрожали, едва касаясь осколков. Они жгли словно угольки, пульсировали, откликаясь на моё приближение. В одном — смех Фрола, звонкий, как весенний ручей. В другом — крик Пелагеи, пронзительный, словно вой метели. Вот медово-травяной аромат первой встречи, горький полынный дух разлуки, удушливый запах горящих волос в момент проклятия... Воспоминания обжигали пальцы, но это было так завораживающе, что я не могла остановиться.
— Время утекает, — прошипел Дарён с подоконника. — Торопись.
«Как же интересно всё переплелось», — думала я, с любопытством замечая тончайшую паутину связей между осколками. Сердце колотилось от волнения — нельзя ошибиться, нельзя нарушить последовательность событий.
Я медленно перебирала светящиеся осколки, и каждый привлекал моё внимание своей особой вибрацией. Некоторые были тёплыми, почти горячими — те, что хранили счастливые воспоминания. Другие обжигали холодом потерь и горечи.
«Начинать нужно с основания», — прошептал Вранко.
Мои руки дрожали. Я подняла самый большой осколок — тяжёлый, как свинец, мерцающий глубокой синевой. Начало истории. Установила его вертикально, чувствуя, как он врастает в пространство с глухим стоном.
— Теперь верхняя часть, — продолжил ворон. — Ищи осколок с запахом разлуки.
Я закрыла глаза, позволяя пальцам чувствовать потоки времени. Следующий фрагмент обжёг холодом — в нём застыл момент расставания. Горький вкус полыни наполнил рот. Поморщилась, соединяя его с основанием. Осколки срослись с влажным чавкающим звуком.
— Что-то не так, — Вранко взъерошил перья. — Слышишь?
Из-за стены донёсся низкий гул, от которого задрожали стёкла. Времени оставалось всё меньше.
Самым сложным было соединить среднюю часть — десятки мелких осколков, каждый со своим характером и настроением. Они капризничали, не желая становиться на свои места. Некоторые обжигали пальцы, другие выскальзывали, как живое серебро.
Каждый требовал своего места в головоломке времени. Пот заливал глаза, руки были изрезаны в кровь.
«Думай, думай!» — я выдохнула, пытаясь уловить связь между фрагментами. Вот осколок с запахом свежего хлеба — он должен быть перед разговором Пелагеи с Фролом. А этот, пропитанный тленом и сырой землёй — после ночи заклинаний...
Гул усилился. Стены задрожали.
— Быстрее! — крикнул Вранко.
Песочные часы собирались с трудом — осколки нехотя тянулись друг к другу, сплетаясь в причудливый узор. Я физически ощущала, как между ними натягиваются невидимые нити времени — они вибрировали, словно струны арфы.