— На, дитятку, — бородатый Горислав вручил мне берестяной туесок с мёдом. — Чтобы сладко рос.

Молодые женщины принесли пелёнки из мягкого льна, вышитые обережными узорами. Старуха Велесида, травница, нашептала над пучком сухих трав и сунула мне в руку:

— Заваришь, когда время придёт. Облегчит роды.

Дороган явился на закате. В его руках была колыбель, украшенная резьбой и символами защиты.

— В ней спали мои дети, — сказал он, устанавливая её у нашей постели. — Теперь пришёл черёд твоего малыша.

Буян провёл ладонью по резным волкам на изголовье, кивнул.

— Спасибо.

Живот рос, а вместе с ним крепла моя связь с лесом. Казалось, сама природа заботилась о будущем ребёнке — ветви берёз склонялись ниже, когда я проходила мимо, лесные ягоды наливались особенно сладким соком, а целебные травы будто сами просились в мою корзину.

Буян не отходил от меня ни на шаг. По утрам он водил моей рукой по коре деревьев, чтобы малыш слышал их голоса. По вечерам прижимал губы к животу и рассказывал сказки о добрых духах леса.

— Как назовём ребёнка? — спросила однажды, когда мы сидели у родника.

— Если девочка — Весной, — Буян провёл пальцем по воде, оставляя круги. — В честь первых проталин и капели.

— А если мальчик?

— Яром, — он улыбнулся. — Как весеннее солнце, что прогоняет зимнюю тьму.

К зиме деревня замерла в предчувствии холодов. Мужики рубили дрова, женщины солили грибы да сушили травы. В нашем тереме пахло тёплым воском и мятой. Дарён смастерил люльку, а старухи набили её душистыми травами от дурного глаза.

В самую долгую ночь года почувствовала первые схватки. Буян был рядом, держал за руку, шептал слова поддержки. Вранко топил баню, а повитуха — седая Мокрина — растирала мне спину тёплым маслом.

— Тужься, голубка, — хрипела она. — Земля-матушка поможет.

И земля действительно помогала. Когда силы уже покидали меня, под ногами вдруг запахло сырой почвой, будто корни старых деревьев протянулись сквозь пол, чтобы подставить плечо.

И вот, когда первые лучи солнца коснулись заснеженного леса, в тереме раздался крик — громкий, требовательный, полный жизни. Наш сын пришёл в мир, принеся с собой свет и надежду.

Буян принял его дрожащими ладонями — огромный, бородатый мужчина, вдруг ставший таким беззащитным перед крохотным комочком жизни.

— Яр, — прошептал он, проводя пальцем по сморщенным пяточкам. — Наш сын, наш свет.

Малыша положили мне на грудь — крохотного, с мокрыми тёмными волосиками, с крепко сжатыми кулачками. Он открыл глаза — ясные, зелёные, как лесная чаща — и посмотрел на меня с таким доверием, что сердце замерло от нежности.

— Здравствуй, сынок, — прошептала, целуя его в лобик. — Добро пожаловать домой.

Я прижала малыша к сердцу, а Буян обнял нас обоих — его плечи тряслись от слёз.

— Спасибо, — произнёс он хрипло. — За всё спасибо.

За окном начинался новый день. Солнце поднималось над лесом, птицы пели свои песни, жизнь продолжалась — теперь уже в трёх сердцах, бьющихся в унисон.

* * *

Прошло пять лет. Наша деревня превратилась в большое поселение с добротными избами, мельницей, кузницей и даже храмом, где люди молились своим богам. Мы с Буяном не вмешивались в их веру — каждый выбирает свой путь к свету.

Яр бегал босиком по лужам после дождя, умел находить подземные ключи и дружил с вороном, что гнездился на нашей крыше.

— Мама, смотри! — Яр подбежал ко мне, бережно прижимая к груди маленького бельчонка. Зверёк дрожал, но не пытался вырваться — будто чувствовал доброту в детских руках.

— Он потерялся, я его нашёл возле пня!

Я присела на корточки, чтобы лучше рассмотреть находку. Бельчонок был совсем крошечный, глазки-бусинки широко раскрыты от страха.

— Осторожнее, сынок, — улыбнулась, глядя, как бережно он держит зверька. — Отнеси его на опушку к старому дубу. Там его мать ищет— слышишь, как она цыкает?

Яр кивнул и побежал к лесу, сопровождаемый верным Дарёном, который, несмотря на человеческий облик, сохранил кошачью грацию и охотничьи инстинкты.

Я положила руку на округлившийся живот. Внутри легко толкнулась ножка — наша Весна не давала забыть о своём скором появлении.

Вечером, когда Яр уже спал в кроватке, а мы с Буяном сидели у очага, в дверь постучали.

На пороге стоял Вранко, а за его спиной — Радим.

Я не сразу узнала его. Где тот надменный юноша? Перед нами был мужчина с грубыми морщинами, сединой в бороде и глубоким шрамом через всю щёку.

— Вернулся, — Вранко кивнул на гостя. — Говорит, искупил вину.

Буян медленно поднялся, изучая Радима.

— Чем искупил?

— Пять лет ходил по свету, помогал людям, — Радим говорил тихо, но твёрдо. — Лечил больных, спасал от бед, учил тому, что знаю. Теперь прошу позволения вернуться.

Буян молчал долго, изучая его лицо, словно читая в нём всё, что произошло за эти годы.

— Что скажешь, Любава? — наконец спросил он, повернувшись ко мне.

Посмотрела на Радима — в его глазах не было прежней гордыни, только усталость и тихая надежда.

— Пусть остаётся, — сказала я. — Вон в крайней избе место есть.

Радим поклонился так низко, что борода коснулась пола.

— Благодарю, Любава. Не подведу больше.

Он поселился на отшибе. Построил избу у ручья, завёл огород. Сначала люди стороной обходили, но, когда он вылечил сына Горислава от лихорадки — пошёл поток.

Как-то раз я сидела у родника, плела венок для Весны. Тень упала на воду — это подошёл Радим.

— Можно присесть? — спросил он.

Я подвинулась. Он осторожно опустился на камень, бережно держа в руках глиняный кувшин.

— Для тебя, — протянул мне. — Малиновый сироп. От тошноты помогает.

Я взяла, кивнула в благодарность.

— Ты счастлива? — спросил он после долгого молчания.

— Как никогда, — ответила я, поглаживая живот.

Он посмотрел на мои пальцы, обвитые стеблями, потом тихо сказал:

— А я... учусь. Каждый день.

В его голосе не было горечи. Только смирение — как у старого дерева, что гнётся под ветром, но не ломается.

Мы говорили о многом — о былых ошибках, о грядущих днях, о том, как жизнь поворачивает людей. В его словах не было горечи или сожаления, только принятие и мудрость, выстраданная годами скитаний.

— Знаешь, — он поднялся, отряхивая колени. — Я благодарен судьбе за нашу встречу. Даже если всё сложилось не так… Он махнул рукой, не договаривая.

— Всё сложилось так, как должно, — ответила я, примеряя сплетённый венок. — У каждого свой путь.

Он ушёл, а я осталась сидеть у родника, слушая его тихое журчание и думая о том, как причудливо переплетаются нити судеб.

Весна родилась в первый день нового цикла жизни, как и подсказывало её имя. Крохотная, с пушистыми волосиками цвета созревшей пшеницы и глазами, как апрельское небо. Не похожая на шумного Яра — тихая, но с таким понимающим взглядом, будто она уже знала все тайны мира.

Буян не мог наглядеться на дочь. Бережно, как драгоценность, держал её в своих сильных руках.

— Вылитая ты, — шептал он, целуя меня в висок. — Такая же светлая.

Яр, склонившись над сестрёнкой, осторожно трогал её крохотную ладошку.

— Я буду её защищать, — заявил он серьёзно. — Всегда-всегда.

Наша семья стала полной. В доме слышался детский смех, топот маленьких ножек, бесконечные вопросы и ежедневные открытиями. Дети росли, впитывая знания, как молодые деревца впитывают соки земли.

Время текло незаметно. Деревня процветала, люди жили в мире и согласии. Иногда приходили новые поселенцы — кто от беды бежал, кто лучшей доли искал. Мы никому не отказывали, если человек шёл к нам с открытым сердцем.

Радим тоже нашёл своё место. Он лечил людей, учил ребятишек грамоте да мудрости. Яр с Весной бежали к нему на уроки, а возвращались с горящими глазами и полными карманами камушков да перьев — «дядя Радим сказал, что это важно!»

Вранко и Дарён остались с нами навсегда. Они стали частью семьи, дядьками для наших детей, верными друзьями и помощниками. Вранко женился на той самой вдове, с которой когда-то плясал на празднике. Когда у них родился сынишка, Вранко расплакался, как ребёнок.

Дороган часто наведывался, привозил детям гостинцы — то мёду в берестяном туеске, то резную игрушку. Сидел у очага, рассказывал были да небылицы.

Зеркальце стало частью меня. Только в особые дни напоминало о себе — теплело и светилось, когда лес пел свои древние песни.

Буян учил меня лесным премудростям. Водил по тайным тропам, показывал, где земля силы набирается, где травы самые целебные. Я училась быстро — будто вспоминала то, что уже знала когда-то.

Однажды, в день летнего солнцестояния, когда солнце стояло в зените, а воздух дрожал от жара, мы поднялись на высокий холм, откуда было видно всё наше поселение.

— Смотри, — Буян обвёл рукой простирающиеся перед нами земли. — Всё это теперь под твоей защитой.

— Под нашей защитой, — поправила его, беря за руку. — Мы вместе.

— Вместе, — согласился он, улыбаясь. — И так будет всегда.

Мы стояли на холме, держась за руки, чувствуя, как сила земли течёт через нас, соединяя с каждым деревом, каждой травинкой, каждым живым существом в лесу. Это было счастье — простое и глубокое, как сама жизнь.

А внизу, в деревне, наши дети играли с другими детьми, люди работали на полях и в мастерских, дым поднимался над крышами домов. Жизнь продолжалась — спокойная, мирная, полная надежды.

И я знала, какие бы испытания ни ждали нас впереди, мы справимся. Потому что у нас есть любовь, есть вера, есть сила земли, текущая в наших жилах. Есть мы друг у друга, и наши дети, и все те, кто пришёл под нашу защиту.