Дарён, наблюдавший за нами из-под куста, фыркнул:

— Наконец-то! А то я уж думал, до зимы тянуть будете.

Вранко, сидевший на ветке, прокаркал одобрительно:

— Вот и ладно! Значит, свадьбу скоро играть будем!

Возвращались в терем, держась за руки. Лес вокруг словно преобразился — краски стали ярче, звуки чище, запахи насыщеннее. Или это просто счастье так меняло моё восприятие мира?

В тереме Буян остановился у порога, притянул к себе.

— Любавушка, — прошептал, касаясь губами виска. — Радость моя.

Поцелуй был долгим, глубоким, пьянящим сильнее медовухи. Руки его скользили по спине, зарывались в волосы, ласкали шею. Тело отзывалось на каждое прикосновение, каждый вздох.

— Дарён, Вранко, — не отрываясь от моих губ, проговорил Буян. Голос его, низкий и хриплый, обжёг кожу горячим дыханием. — Погуляйте-ка до утра.

— Тьфу ты, — фыркнул кот, встряхивая лапой. — Пойдём, пернатый, оставим голубков. Авось к утру наворкуются.

Вранко прокаркал что-то насмешливое, но дверь захлопнулась, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в печи да нашим сбивчивым дыханием.

Буян подхватил меня на руки легко, будто я пушинка. Ладони его шершавые сжали бёдра с такой силой, что наутро наверняка останутся следы — и я уже предвкушала их, эти отметины его страсти.

— Не рано ли? — выдохнула, когда спина коснулась шкур. Запах их, терпкий, смешался с ароматом его кожи — дымом, полынью, потом. — Ты же ещё не окреп...

Он рассмеялся — звук глухой, будто из самой груди вырвался.

— Для любви, — губы его скользнули по шее, — я всегда крепок.

Рубаха соскользнула с плеч. Холодный ночной воздух коснулся обнажённой кожи, но тут же его тело прикрыло меня — горячее, сильное.

— А ты? — спросил он, слегка касаясь зубами ключицы. — Не боишься?

Страх? Нет. Чувствовала только это — пустоту под рёбрами, дрожь в коленях, тепло между бёдер.

— С тобой, — прошептала, впиваясь ногтями в его спину, — я ничего не боюсь.

Ночь была тёплой, звёздной. Окно распахнуто, и в горницу вплывали запахи леса, стрекот кузнечиков, шёпот листьев. Лунный свет скользил по нашим телам, выхватывая из темноты то его напряжённую шею, то мою грудь, вздымающуюся в такт тяжёлому дыханию.

Буян был нетороплив, как зверь перед прыжком. Пальцы его, грубые и нежные одновременно, исследовали каждый изгиб — скользили по рёбрам, задерживались на бёдрах, впивались в ягодицы.

— Любава, — шёпот его обжёг ухо. — Любушка...

Когда он вошёл в меня, мир распался на две части — «до» и «после». Боль была острой, но сладкой, как первый глоток воды после долгой засухи. Я вскрикнула, но он поймал звук губами, проглотил его.

— Всё? — спросил, замерев внутри меня.

В ответ я обвила его бёдрами, прижалась ближе.

Дальше — только движение, только этот древний ритм, под который стонет земля, принимая семя. Он стонал, низко, по-звериному, я кусала губы, чтобы не кричать — но всё равно кричала, когда волны наслаждения накрывали с головой.

Я отдавалась ему без страха и стыда, принимая его любовь и даря свою. Два тела, две души сплетались воедино, как переплетаются корни деревьев под землёй, как сливаются ручьи в полноводную реку. Он касался меня, как огонь — бережно, но жадно. Пальцы скользили по коже, оставляя следы. Дышал в губы, в шею, в грудь — горячо, прерывисто.

Позже, лёжа в его объятиях, я слушала, как бьётся сердце под моей щекой — ровно, сильно. Пальцы Буяна лениво перебирали пряди волос, рассыпавшихся по его груди.

— О чём думаешь? — спросил он тихо.

— О том, как странно всё сложилось, — ответила, проводя пальцем по шраму на его плече. — Попала в другой мир, встретила тебя, победила тьму... И вот лежу рядом, и это кажется самым правильным, что случалось со мной.

— Так и есть, — он поцеловал макушку. — Теперь ты моя навек.

За окном начинало светать. Первые лучи солнца пробивались сквозь листву, окрашивая мир в розовые тона. Новый день вступал в свои права — первый день нашей новой жизни.

— Буян, — позвала тихо, приподнимаясь на локте и глядя в его лицо. — Я люблю тебя. Всем сердцем, всей душой.

— И я тебя, Любава, — ответил он, притягивая к себе для нового поцелуя. — Больше жизни люблю.

За окном пел лес, встречая утро. Где-то вдалеке закаркал Вранко. Мир вокруг дышал жизнью, и мы дышали вместе с ним — свободно, полной грудью, без страха.

Исцеление свершилось. Не только для нас — для всей земли вокруг. И в этом исцелении была наша любовь — сильная, как древние заклятия, и простая, как дыхание.

Глава 51

Глава 51

Утро вступило в свои права, наполняя терем золотистым светом и теплом. Я чувствовала размеренное дыхание Буяна на щеке. Не хотелось шевелиться, нарушать эту идиллию, но день звал к себе — птичьим гомоном за окном, ароматом свежей зелени, проникающим в комнату.

Осторожно высвободилась из объятий, стараясь не разбудить любимого. Он заслужил отдых после всего пережитого. Накинув рубаху, вышла на крыльцо. Роса искрилась на траве, воздух был напоён сладостью цветущих растений и медовым ароматом липы. Глубоко вдохнула, прикрыв глаза от удовольствия.

— Доброе утро, Любава, — раздался знакомый голос.

Обернулась и замерла от удивления. Вместо ворона на перилах сидел молодой мужчина с чёрными, как смоль, волосами и острыми чертами лица. Глаза — тёмные, с хитринкой — выдавали в нём Вранко.

— Что... как? — только и смогла вымолвить, разглядывая его.

— Колдовство развеялось, — пожал он плечами, словно в этом не было ничего необычного. — Тьма ушла из леса, и древние чары потеряли силу.

Из-за угла терема вышел незнакомец — высокий, статный, с рыжими волосами, собранными в хвост. Но стоило ему улыбнуться, как я сразу узнала Дарёна — те же лукавые глаза, та же плутоватая ухмылка.

— И ты тоже? — прошептала я.

— А то! — Дарён потянулся, разминая плечи. — Надоело на четырёх лапах бегать. Хотя была в этом своя прелесть.

Не успела опомниться от первого потрясения, как услышала скрип двери. На пороге стоял Буян, с изумлением глядя на гостей.

— Вот так встреча, — протянул он, почёсывая затылок. — Давно не виделись.

— Ты знал? — повернулась к нему, не скрывая удивления.

— Знал, — Буян обнял меня за плечи. — Когда-то давно они были людьми, пока не попали под проклятие Пелагеи. Теперь, видно, всё вернулось на свои места.

Вранко спрыгнул с перил, поклонился:

— Благодарствуем за избавление. Век будем помнить вашу доброту.

— Куда теперь пойдёте? — спросила, чувствуя странную грусть от мысли о расставании.

— Никуда, — Дарён подмигнул. — Куда ж мы от вас денемся? Если примете, конечно.

— Примем, — Буян протянул руку. — Места хватит всем.

День начался с хлопот: нужно было приготовить еду на четверых, привести дом в порядок, собрать травы. Работа спорилась, наполняя сердце радостью. Вранко оказался искусным охотником, Дарён — мастером на все руки. К полудню терем преобразился — стал светлее, просторнее, уютнее.

Мы сидели за столом, когда услышали стук. Буян вышел на крыльцо.

— Гости к нам, — произнёс он, возвращаясь в дом.

— Что им нужно? — напряглась я.

— Узнаем, — Буян сжал мою руку. — Не бойся, Любава. Теперь всё иначе.

Вышли встречать гостей всем домом. Первыми показались дети. Маленькие босоногие, с любопытством разглядывавшие терем, будто ждали, что вот-вот выскочит из-под крыльца леший. Но на крыльце стояли только мы.

— А правда, что вы нечисть победили? — выпалил мальчонка лет семи, прячась за спиной старшей сестры.

Буян хмыкнул.

— Правда. Теперь лес чист.

Дети переглянулись, потом, словно по сигналу, бросились прочь, визжа от восторга. Уже к полудню к терему потянулись мужики с топорами, бабы с котомками — кто с хлебом, кто с мёдом, кто просто поглазеть.

— Место тут доброе, — качал головой седобородый дед, оглядывая поляну. — Земля жирная, речка близко. Да и под защитой хранителей спокойней.

— Каких ещё хранителей? — удивилась я.

Дед прищурился, будто видел сквозь меня.

— Да вас, милая. Тебя да Буяна.

К вечеру застучали топоры — рубили первые срубы. Запах свежей щепы смешивался с дымом костров, женскими голосами, ржанием лошадей.

— Не рано ли? — спросила у Буяна, наблюдая, как двое мужиков вбивают колья для забора.

Он стоял за спиной, руки его обвили мою талию, подбородок упёрся в макушку.

— Люди к добру тянутся. Пусть рядом с нами селятся.

Тепло его тела, знакомый запах — дёготь, пот, полынь — успокаивали. Но в груди щемило: мир вокруг менялся слишком быстро.

Дороган с Радимом приехали на третий день.

— Здравы будьте, хозяева! Весть по округе разнеслась, что тьма из леса ушла, что нечисть сгинула. Мы хотим вернуться на старые места, где ещё деды жили. Просим позволения селиться у терема, под вашей защитой, — хрипло проговорил старик.

Буян кивнул, но взгляд его скользнул по Радиму — жёсткий, оценивающий.

— Земли здесь много, — задумчиво произнёс он. — Лес не будет против, если люди придут с миром и уважением.

— С миром идём, — подтвердил Дороган. — С добрыми помыслами.

Радим вышел вперёд, опустил голову:

— Прости меня, Любава. И ты, Буян, прости. Не ведал, что творю, когда помогал Пелагее. Ослеплён был любовью к Любаве. Думал с помощью магии к себе привязать.

Буян шагнул к нему, глаза его потемнели:

— Из-за тебя Любава едва не погибла. Из-за твоей глупости тьма чуть не поглотила всё вокруг.

— Знаю, — Радим не поднимал взгляда. — Потому и пришёл — повиниться и уйти. Не место мне здесь.