Он попробовал встать, но покачнулся, и я подхватила его.

— Не торопись, — сказала я. — Смерть неохотно отпускает свою добычу. Телу нужно время, чтобы вспомнить, каково это быть живым.

Он слабо улыбнулся и сжал мою руку.

— Спасибо, Любава, — прошептал и улыбнулся.

— Не благодари, — ответила, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Ты ещё слаб. Отдыхай.

Буян закрыл глаза, но мою руку не отпустил. Дыхание стало спокойнее. Тепло от его тела согревало, будто напоминая, что он жив. Что он вернулся.

— Мур-мяу, — промурлыкал Дарён, подходя ближе. — Хвала богам ожил.

— Силы возвращаются к нему, — заметил Вранко. — Но медленно.

— Знаю, — ответила, глядя на Буяна. — Ему нужно время.

— А ты? — спросил Дарён, усаживаясь рядом. — Как ты, Любава?

— Я… — задумалась. — Не знаю. Но чувствую, что всё изменилось. Тьма ушла. Лес стал другим.

Буян сел на лавке.

— Держись за меня, — кинулась к нему, помогая встать. — Вместе дойдём до дома.

— Дом, — проговорил Буян. — Он очистился от проклятия?

— Да, — кивнул Дарён. — Проклятие ушло вместе с Пелагеей. Терем снова стал тем, чем должен был быть — домом.

Мы медленно спускались по лестнице. Каждый шаг давался Буяну с трудом, но я чувствовала, как жизнь возвращается в его тело — с каждым вдохом, с каждым ударом сердца.

Когда мы вышли из башни, остановились, чтобы обернуться и взглянуть на лес, который нас окружал. Деревья, раньше казавшиеся тёмными и угрюмыми, теперь переливались красками. Цветы распускались на наших глазах. Птицы, которые раньше облетали эти места стороной, теперь пели, перелетая с ветки на ветку.

— Всё оживает, — тихо сказал Буян, опираясь на моё плечо. — Как и я.

Я положила руку на его грудь. Под рубахой уверенно билось сердце — уже не испуганно, а сильно и ровно.

— Теперь всё будет иначе, — сказала я. — Без тьмы, без проклятия.

— Любава, — Буян взял мою ладонь, поднёс к губам. — Ты нашла меня. Вернула к жизни. Как мне отблагодарить тебя?

Я посмотрела ему в глаза.

— Живи. Просто живи полной жизнью. Радуйся каждому дню. Больше мне ничего не нужно.

— Я буду жить. И любить тебя, Любава. Если позволишь.

Сердце забилось быстрее. Я вспомнила слова Пелагеи: «Живи полной жизнью, не бойся любить».

— Позволю, — прошептала я. — И сама буду любить тебя, Буян.

Он притянул меня к себе, обнимая крепко, но бережно. Его губы коснулись моих — нежно, словно боясь спугнуть. Я ответила на поцелуй, чувствуя, как внутри разливается тепло — не магическое, а самое обычное, человеческое счастье.

— Наконец-то, — проворчал Дарён, потягиваясь. — А то смотреть невозможно было, как вы друг вокруг друга ходите.

— И то верно, — поддакнул Вранко. — Любовь не ждёт. Особенно когда смерть рядом.

Мы засмеялись, и наш смех, чистый и искренний, разнёсся по округе, прогоняя последние тени прошлого. В этот миг земля дрогнула, и Костяная башня позади нас обрушилась, погребая под собой все свои тёмные тайны.

Дорога домой показалась короче. Лес шумел, ветер играл в ветвях, и даже воздух пах иначе — свежо, сладко, как после дождя.

Терем стоял, как и прежде, но больше не пугал. Дверь, ещё недавно запертая, теперь была открыта настежь. Внутри пахло свежим хлебом и травами.

— Мы дома, — сказала, переступая через порог. — Мы дома, Буян.

Он слабо улыбнулся. Рука его сжала мою ладонь.

— Мур-мяу, — сказал Дарён, усаживаясь у печи. — Тьма ушла.

— Теперь начинается новая жизнь, — прокаркал Вранко, садясь на подоконник.

— Новая жизнь, — повторила, глядя на Буяна. — И мы начнём её вместе.

Вокруг шумел оживший лес. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в золотые и розовые оттенки. Мир вокруг исцелялся, как исцелялся Буян, как исцелялась я сама — от страхов, сомнений и одиночества.

Исцеление — не просто оздоровление тела. Это когда душа снова становится целой. Когда не только человек, но и всё вокруг возвращается к жизни. Исцеление — это возвращение к тому, какими мы должны быть на самом деле.

Глава 50

Глава 50

Терем встретил нас теплом и уютом, словно сам радовался возвращению хозяев. Свежий воздух струился через открытые окна, принося с собой аромат цветущих трав и сосновой смолы. Дарён тут же занял своё любимое место у печи, а Вранко устроился на деревянной жёрдочке под потолком, наблюдая за нами внимательными чёрными глазами.

Буян был ещё слаб. Бледность не сходила с его лица, а руки порой подрагивали от усталости. Уложив его на лавку, застеленную мягкими шкурами, я принялась хлопотать вокруг — разжигать огонь, готовить отвары, перебирать травы.

Его пальцы то и дело находили мою ладонь, сжимали — не нарочито, а будто проверяя: здесь ли ещё, не стала ли призраком. Я не отнимала руки.

— Пить будешь? — спросила, когда затопила печь и поставила котелок с отваром.

Он кивнул, сел на лавку, спиной к теплу. Лицо его, ещё бледное, но уже не серое, как было в Костяной башне, оживало. Глаза — синие, глубокие — следили за каждым движением.

— Спасибо, — прошептал, когда подала чашку.

Пальцы его обожгли мои — горячие, шершавые, живые.

— Не за что, — ответила, но сердце ёкнуло.

— Не суетись так, Любава, — тихо произнёс он, наблюдая за моими движениями. — Не сгину я теперь, всё уже позади.

— Молчи уж, упрямец, — ласково отозвалась, растирая в ступке сушёные цветы зверобоя. — Теперь твоя очередь меня слушаться.

Дни текли, как ручей после дождя — быстро, звонко. Каждое утро начиналось с отвара из трав, собранных на рассвете, когда роса ещё лежала на листьях. Буян пил послушно, морщась от горечи, но не жалуясь. После завтрака помогала ему выйти на крыльцо, где он подолгу сидел, подставляя лицо солнцу, а в глазах его постепенно загорался тот самый огонь, что манил меня когда-то. Дарён грелся рядом, растянувшись на крыльце, Вранко каркал что-то своё с ветвей старой сосны.

— Сила возвращается, — проговорил Буян однажды, разминая пальцы. — Чувствую, как земля дышит, как деревья шепчутся между собой.

— Ещё бы не возвращалась, — проворчал Дарён, вылизывая лапу. — Столько зелья в тебя влили — на трёх мужиков хватило бы.

Вранко, сидя на перилах, согласно прокаркал:

— Любава знает, что делает. Видел я, как она травы собирает — с поклоном, с благодарностью. Так и должно быть.

Вечерами, когда закатное солнце окрашивало стены в золотистый цвет, мы сидели у очага. Буян рассказывал о лесных духах, о заповедных местах, о старых обычаях. Я слушала, не перебивая, впитывая каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку.

Силы возвращались к нему. Сначала он начал ходить по терему без поддержки, потом стал выходить во двор, а через неделю уже мог дойти до опушки леса.

В один из таких дней, когда воздух был особенно прозрачен, а небо — глубоко-синим, мы отправились на прогулку. Лес встретил нас шелестом листвы, криками птиц, запахом хвои. Солнце пробивалось сквозь кроны, золотистыми пятнами ложась на землю. Дарён бежал впереди, изредка останавливаясь, чтобы обнюхать какой-нибудь куст, а Вранко летел над нами, иногда садясь на ветки и поджидая.

— Смотри, — Буян указал на маленький родник, пробивающийся из-под корней старого дуба. — Вода здесь особенная. Попробуй.

Я опустилась на колени, зачерпнула ладонями прозрачную воду. Холодная, с лёгким привкусом мяты и едва уловимой сладостью, она наполнила тело новой силой.

— Чудно, — прошептала, вытирая мокрые руки о подол сарафана. — Словно мёд с ключевой водой смешали.

Буян присел рядом, опираясь спиной о шершавый ствол дуба. Лицо его было задумчивым, брови сдвинуты, словно решался на что-то важное.

— Любава, — начал он тихо, — давно хотел спросить... Не тянет ли тебя назад? В твой мир?

Вопрос застал врасплох. Подняла взгляд к небу, проглядывающему через листву. Да, иногда вспоминалась прежняя жизнь — городской шум, удобства, к которым привыкла, друзья... Но всё это казалось теперь далёким сном, картинкой из книги, прочитанной давным-давно.

— Скучаю ли я? — медленно произнесла, подбирая слова. — Порой накатывает. Но...

— Заповедные камни, — перебил Буян, глядя прямо в глаза. — Те самые, что ты нашла. Они могут вернуть тебя. Теперь, когда тьма отступила и проклятие снято, ты можешь уйти в свой мир.

Сердце сжалось. Вот оно что. Он отпускает меня.

— Буян, — голос дрогнул, но я справилась с собой. — Мой дом теперь здесь. Рядом с тобой, с Дарёном, с Вранко. Здесь я нашла то, чего никогда не было в моём прежнем мире — настоящую себя.

Лицо его просветлело, морщинка между бровей разгладилась. Протянул руку, коснулся моей щеки, отвёл прядь волос.

— Боялся услышать иное, — признался он. — Думал, тоскуешь по своему миру, по прежней жизни. Думал, остался у тебя там тот, кого любишь.

— Тоскую, — не стала лукавить. — Но это как тосковать по детству. Оно было, оно часть меня, но вернуться туда нельзя. Да и не хочу я возвращаться.

Буян поднялся, протянул руку, помогая встать. Стояли так близко, что чувствовала тепло его тела, видела искорки в синих глазах.

— Любава, — голос его стал глубже, серьёзнее. — Не для того я тебя нашёл, чтобы снова потерять. Останься. Навсегда. Стань моей женой.

Воздух застыл в груди. Время словно остановилось — только слышался шелест листвы над головой и стук собственного сердца в ушах.

— Стану, — ответила просто. — Куда ж я денусь от тебя?

Он рассмеялся — легко, свободно, как не смеялся давно. Обнял, поднял над землёй, закружил. Его губы нашли мои — тёплые, настойчивые. Целовал, будто хотел запомнить вкус, вдохнуть душу.