– Я буду рядышком, только… дело такое… возьми ее сейчас, и что? И ничего. Вывернется. Я эту поганку с малых лет знаю, юркая, что твоя ящерица. Скажет, что хотела познакомиться с обретенною дочкой, спасти ее от чудовища или еще какую муть придумает.

Дед чертил на ладони Анны узоры, и те вспыхивали искрами, чтобы уйти под кожу.

– А к остальным ее не привяжешь… она умелая, да… вот и скажи, что все зло от темных? Светлая же, но тварь… да… так что, девочка, уж потерпи, ладно? А после я все объясню.

Анна потерпит.

Она слегка наклонила голову, показывая, что слышит.

– И Глеба твоего я попридержу…

– В полночь, – голос был тихим, и говорить было немного неприятно, но Анна говорила. – В полночь Елена с кем-то встречается… кого-то ждет… она сказала, чтобы сбежать. Но… я ей не верю.

– И правильно делаешь. Ишь ты как, стало быть… что ж, до полуночи у нас еще времечко осталось, но и ладно, но и хорошо… успеем встретить… приветить…

Анна не заметила, как он исчез.

Стало немного теплее. И еще она пошевелила пальцами, убеждаясь, что вновь способна шевелить. И ногами, которые немного затекли, а главное, что проклятье ожило, вцепилось в позвоночник. Но боль – это даже хорошо, это отвлекает.

– А ты не бойся. Не бойся… все сладится.

И тьма, свернувшаяся у ног Анны, согласилась, что все непременно сладится.

Когда-нибудь.

У кого-нибудь.

Ожидание неожиданно затянулось. Анна считала про себя, после устала… снова начала считать, однако сбилась после двух тысяч. Вздохнула. Повернулась к темному окну, уставилась на мутное свое-чужое отражение, которое было и не отражением даже, а так, расплывшимся пятном.

Она прислонилась лбом к стеклу.

Дохнула.

Коснулась влажного пятна на оконце и руку убрала, заслышав шаги.

– Проклятье… Олег, ты знал, что сегодня важный день, и все-таки набрался… нет, я с тобой не поеду. Садись к ней.

– Мама…