Клостерхейм явно понял, о чем это он. И я тоже понял. Подсказала память — древняя, загадочная память, унаследованная от моих много повидавших и много знавших предков.

Окружающий мир, несмотря на всю свою чужеродность, выглядел слишком реальным, слишком вещественным, чтобы счесть его сновидением. А потому происходящему находилось одно-единственное объяснение, уже давно блуждавшее по границе моего сознания. Объяснение настолько же логичное, насколько оно было абсурдным.

Гейнору не откажешь в сообразительности. Он правильно заключил, что мы очутились в мифическом Mittelmarch, на рубеже между человеческим миром и Волшебной страной. Наши семейные предания гласили, что мои предки изредка навещали это место. Я всегда считал, что Mittelmarch реален не более чем, к примеру, сказки братьев Гримм, но теперь моя уверенность поколебалась. А что, если Гриммы описали в своих сказках увиденное на этом рубеже? Что, если существует и Гадес, и прочие мифологические преисподние? И Мо-Оурия, может статься, была прообразом Альвхейма. Или Тролльхейма? Или тех таинственных пещер, где карлики ковали свои магические клинки?

Эти мысли нахлынули на меня, пронеслись волной в то мгновение, когда я, широко раскрыв глаза, взирал на происходящее. Казалось, в этих вечных сумерках время приобрело некое, не поддающееся описанию новое качество. Ощущалась инородная текстура, неподвластная повседневному, обиходному восприятию и сопряженная с легкой нестабильностью… Я чувствовал себя так, словно проживал этот миг многократно и с разной скоростью, причем отдельные скорости мог замедлять или убыстрять по своему желанию. Схожее ощущение приходило ко мне в моих недавних снах, но я уже нисколько не сомневался в том, что все творится никак не во сне, а в наиматериальнейшей действительности. Иными словами, я начал воспринимать мультивселенную во всем ее богатейшем многообразии.

Клостерхейм будто успокоился, как если бы «ориентация на местности» уняла в нем всякую тревогу.

— Люблю ночь, — проговорил он тихо. — Ночью мне хорошо. И со мной лучше не связываться, — длинный белесый язык облизал тонкие губы.

Ученый Фи одарил Клостерхейма невеселой улыбкой.

— Можете попытаться убить меня иначе, но учтите — я сумею защитить себя. Посему советую вам проявить разумность и отказаться от агрессии. Мы и прежде сталкивались с насилием и научились с ним бороться. Позвольте заметить, что мы не испытываем уважения к тем, кто уничтожает жизнь и, упадая в забвение, готов захватить с собой всех вокруг. Мы не препятствуем падению, но твердо убеждены, что это путешествие следует совершать в одиночку.