Женщина замялась, боялась спросить лишнего, боялась, что откажут.

— Ну, — торопил ее Волков, — говори.

— Ну, так коли дадите кров мне и двум моим дочерям, так полтора талера попрошу, а коли без крова так два.

— Дам кров и талер, — сказал Волков, — и разрешу печь булки.

— Я согласна, — кивнула Марта обрадованно.

— И когда придешь?

— Так сейчас приду, скарб соберу, его у меня не много, и дочерей возьму и приду.

— Жду, хочу узнать, как готовишь.

Еган дров не жалел, кидал их много, пришлось сказать ему чтобы экономил. Но дом стал теплым. Кухарка Марта привела своих дочерей, обосновалась в одной из комнаток, что были на первом этаже. Агнес спустилась к ним, она была старше девочек, да еще и грамотна, ей пришлось по вкусу, что Марта и девочки зовут ее госпожой и восхищаются тем, что она села с монахом читать Святую книгу. И читала ее на языке пращуров громко и четко, как поп, и тут же толковала текст, переводя его. Брат Ипполит и брат Семион, сидели за столом напротив нее, только кивали головами, соглашались. Оттого Агнес была горда собой, и не мудрено, все ею восхищались, она и вправду была умна на редкость.

К ним спустилась и сама госпожа Брунхильда. Господин пришел с улицы, и ждать ночи не стал, взял ее у себя в покоях, не сняв с нее платья, и теперь валялся на перинах, а она пошла, узнать насчет ужина, так он был голоден. А за одно и поглядеть на новую кухарку. Увидев ее, монахи встали, поклонились, а кухарка и ее дочери приседали, тоже кланялись. Считали ее за жену господина.

— Господин ужинать желают, когда готово будет? — высокомерно спросила она.

— Скоро уже госпожа, — отвечал Марта. — Заяц почти готов.

— Заяц? — Брунхильда поморщилась. — Не люблю зайчатину. А еще что у тебя есть.

— Еще нога козленка, с вином и анисом. Капуста с уксусом, вареные яйца.

— И козлятину я не люблю, — привередничала красавица.

Еган уже был готов сказать пару слов о ней, да она так на него глянула зло, что он не решился. Только усмехнулся и головой тряхнул.

— А что ж мне вам приготовить? — растерялась кухарка.

— Тихо, — вдруг сказал Сыч.