— Очнулся? — раздался мужской, низкий, басовитый голос с хрипотцой прямо над головой. — Молодец. Да ты не ленись, распахни очи...

...Чудной кран. Говорящий...

— Ш-ш-ш-ш... ну... давай, Сергей, давай... Сколько можно как порося, в грязи валяться?

Придётся вставать. Нафиг такие перемешанные с реальностью сны?

Лёгкий шлепок по щеке. Ещё один, по другой. Снова... Это кто же так озаботился его пробуждением? Рука холодная, жёсткая, однозначно не Машкина. Кого ещё принесло?

— Иванов! — вместо привычного уже шипения зазвенело в голове. — Просыпайся! Хватит бездельничать!

От неожиданно знакомого голоса глаза раскрылись окончательно, а тело попыталось вытянуться во фрунт.

Над инспектором склонился Фрол Карпович собственной персоной, зачем-то упёршийся своей правой рукой в Серёгин лоб. А он что здесь делает? И почему Антон отмалчивается? Или уже получил пистон в одно место за служебное нерадение?

Иванов попытался вскочить, но тело сразу же свело в приступе боли, а тяжёлая рука шефа удерживающе легла ему на грудь.

— Ш-ш-ш-ш, — прошипел боярин, и до Сергея дошло — это он его так успокаивал, берёг от резкого пробуждения. Получилось не очень, если честно, но уж как вышло, так и вышло. — Лежи! Рано тебе пока вскакивать!

Глаза выхватили кусок серого, мрачного неба, на лицо упали несколько тяжёлых, холодных капель. Какая же это постель?..

И тогда инспектор вспомнил всё: и голема, и умирающего друга, и свой последний замах Печатью.

Он снова дёрнулся.

— Да лежи ты! В порядке твой приятель-собутыльник, если ты это хочешь знать! Занимаются им сейчас. Плох, но выкарабкается, сдюжит... — непривычно, по-отечески тепло смотря в глаза подчинённого, принялся отвечать на невысказанные вопросы Фрол Карпович. — И злыдня беглого вы одолели, хоть и бестолково.

— Мы не... — попытался парень выдавить из себя оправдание.

— Да знаю я, — раздосадовано перебил шеф. — Получилось так. Выбранить бы вас как следует за упущения, чина вашего недостойные, но не буду. Сами выводы сделаете. Я в двенадцатом годе под Смоленском тоже так вот ухитрился вляпаться. Разъезды наполеоновские вокруг города кишмя кишат, армия к обороне готовится, а мы в Москву тайно архиерейский обоз сопровождаем с грузом весьма ценным... Из охраны — полудюжина казачков. Смех один... Народец кругом бунтует, помещиков в топоры, любого в форме, нашей аль нет — на вилы; деревенские дурные попы антихристом всех до икотки пугают... Это потом хоть как-то организовались, а тогда... срам один, а не война... И вот зашли в одну деревеньку, дворов на двадцать. Пустую — ни курицы, ни коровки. Ну, не удивились — прятался народец в лесах, понимал, что всю живность на корм войску задарма пустят, а баб не по разу перепортят.