Голос слаб.

И кошка ворчит. А в руку впивается что-то…

…зуб.

Призрачный.

Или… явный.

Грани пересекаются, но у меня самой не хватило бы сил притащить что-либо с той стороны. Поэтому… я пытаюсь оторвать голову от валика, который здесь заменяет нормальную подушку, но…

— Очнулась? — глаза колдуна светлы, что осеннее небо, а перьев в волосах стало еще больше, чем раньше. Этак он и вовсе, глядишь, обрастет, а потом взмахнет руками, что крылами, и разноцветной канарейкой унесется в дальние дали. — Ты понимаешь, женщина, что совершила?

Кошачьи когти оставляли на коже следы. Царапинки горели огнем, но я знала, что так надо.

На пользу.

Огня во мне почти и не осталось. Так, крошечная искорка на самом дне темного колодца. Печать божественная и та почти пропала.

— Не… очень… — не голос, а шипение змеиное. — Воды…

Мне позволили напиться, правда, не воду дали, но на редкость горький вяжущий отвар.

— Нельзя выходить на ту грань… — исиго ткнул в лоб пальцем. — Нельзя покидать свое тело! Этому учатся годами… и далеко не всем удается постигнуть науку.

А у меня, стало быть, получилось. То-то ощущения, будто катком переехали, причем не единожды… это от науки.

— Надо в совершенстве овладеть своим даром, очистить тело и разум… несколько дней подготовки… медитация… — и при каждой паузе тычок тем же пальцем.

Он с таким старанием мне кость проломит.

— Извините, не знала, — голос не то, чтобы вернулся, но стал не таким сиплым.

— Ты могла не вернуться…

Да, теперь я понимаю.

Я ведь не знала обратной дороги, а в том мире, чем бы он ни был, их множество. И легкомысленной душе легко потеряться.