…я вцепилась в загривок своего зверя и шагнула на кошачий след. Мгновенье, и я уже стою в другом доме. Я откуда-то знаю, что это — соседний, отделенный от нас забором.

Пыль.

И тишина.

Ее разрывает протяжный крик, который тотчас обрывается.

— Слышал? — женский визгливый голос раздается, как мне показалось, прямо над ухом. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Никого. — Теперь-то ты слышал? Она тут…

Кошка шипит.

Раздувается.

Еще немного и она станет больше моего зверя, которому подобные превращения явно приходятся не по вкусу. Но злость кошки направлена не на меня. Хвосты ее мелькают, сливаясь в одно пятнистое полотно.

— Я говорила, монаха звать надо… чистить… все она…

Женщина толста.

Ее белая кожа рыхла и усыпана мелкими язвочками, которых особенно много в розоватых складках. Складки эти появляются под подбородком, скрывая шею, прячутся под щеками, и женщина то и дело щупает их, чешет, но зуд, мучающий ее, лишь усиливается.

Мужчина, над которым она возвышается, худ и бледен.

Он сидит, уставившись в пустую плошку, на дне которой видна пара крупинок риса. Желтая кожа. Редкие волосы. И непомерно длинный нос, который дергается.

— Она всегда меня ненавидела… — женщина не удержалась и пихнула мужчину в плечи. — Скажи что-нибудь! Хоть что-нибудь скажи…

Он поднял на нее взгляд, и я отступила.

Пустой.

Холодный.

Расчетливый. Неужели она не видит?

Кошка урчит, и взгляд соскальзывает с шеи, скрытой под складками. Нас видят? Нет. Скорее ощущают.

— Замолчи, — голос этот тих, что шорох мыши под полом, и женщина принимает это за проявление слабости. Она разражается визгливыми воплями, обвиняя мужчину и в слабости, и в никчемности, и в собственной сломанной жизни.