Лэйд ослабил хватку. Не полностью, но в достаточной мере, чтобы Уилл смог хлебнуть воздуха.

— Почему? — спросил он.

Гнев быстро выжигает в легких воздух, оттого немногие в приступе ярости демонстрируют талант красноречия.

— Почему, черт тебя раздери?

Получив возможность отдышаться, Уилл слабо заворочался, пытаясь ослабить хватку на своем горле. Но его тонкие пальцы были годны лишь держать резец или кисть, для того, чтобы противостоять хватке Лэйда они не годились.

— Что… что вы… имеете в виду, мистер Лай… вст… оун…

Лэйд тряхнул его так, что последнее слово оказалось размолото клацнувшими зубами Уилла.

— Почему ты это делаешь? — спросил он, пытаясь стравить клокочущую внутри злость, как стравливают излишнее давление в двигателе локомобиля, угрожающее разорвать котел, — Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, Бангорский Тигр одряхлел и сделался туп, как домашний кот?

— Н…нет.

— Ты можешь сколько тебе вздумается нести этот вздор. Про Эдемский Сад и первородные страсти. Про Бегемота и Левиафана, про Библию… Мне плевать. На всю твою дрянную философию, напыщенную и пустую, на твои дурацкие религиозные мыслишки, даже на твою судьбу. Я бакалейщик. Я разбираюсь в сортах масла и в консервах, но твоя ложь столь дрянная, что я ощущаю ее запах. Отчетливый, как запах испорченных пачулей!

— Мистер Лайвстоун…

В нем не чувствовалось сопротивления, под пальцами Лэйда он сам расползался как старая ветошь. Вздумай Лэйд отхлестать его злосчастным билетом по щекам, наверно даже не поднял бы рук, чтоб защититься. Лэйд с отвращением выпустил его, позволив Уиллу судорожно растирать помятую, багровую от его пальцев, шею. Дрянь. Падаль. Ничтожество. Ты никогда не выдержал бы двадцать пять лет здесь. Тебе не выдержать и полугода. Дешевка. Мусор.

Он вдруг ощутил усталость — усталость, которой не испытывал даже после схватки с очередным Его отродьем. Обожженное едким адреналином тело вдруг ослабло, точно внутри вдруг отказал какой-то важный узел, позволявший ему долгие годы сохранять равновесие — гироскоп или балансир…

Лэйд медленно опустился на груду битого кирпича, не замечая, что глиняная пыль запачкала его брюки. Клокотавшая в нем злость вдруг схлынула, точно залившая палубу забортная вода сквозь клюзы. Схлынула, оставив тяжелую свинцовую жижу усталости, собравшуюся на дне трюма. Того самого трюма, который он двадцать пять лет старательно набивал кошмарами и который, верно, уже никогда не разгрузить до дна.

— Простите, Уилл, — тихо произнес он, не пытаясь отряхнуть брюки, безразлично глядя на притрусившую их пыль, которую потом так непросто будет вычистить платяной щеткой, — До меня только сейчас дошло, что ошибку я совершил не сейчас. Я совершил ее в самом начале.