Уилл неохотно отпустил исписанный лист в корзину, наполненную уже более чем наполовину.

— Очень поучительно, — пробормотал он, — И все-таки, какое несчастье сталось с его телом? Он выглядит словно… словно побывал на столе мясника. Его так изувечили недруги? Или… О Господи. Или это сделали китобои? Какая-то варварская форма жертвоприношения? Ритуальное истязание? Я читал про культы Месопотамии, там…

— Остыньте, юноша, — насмешливо одернул его Лэйд, — Никто его не увечил. То, что вы видите, он сотворил с собой сам.

Уилл отошел на два шага назад и прислонился спиной к стене, заставив Лэйда украдкой улыбнуться. Стены склада, конечно, были не так основательны, как много лет назад, но едва ли нуждались в услугах кариатид или атлантов. Они рухнут еще нескоро, скорее всего, гораздо позже того момента, когда Ветхий Днями поставит последнюю точку в своей бесконечной рукописи.

Уилл выжидающе молчал, глядя на него. Молчал, сдерживая во взгляде горящую искру любопытства. Должно быть, хотел задать вопрос — и сам же боялся его. Успел привыкнуть к тому, до чего запросто и небрежно Лэйд вываливает перед ним самые жуткие и царапающие души детали — точно это банки консервированных бобов или патентованные стеариновые свечи.

— Это не метод умерщвления плоти, не пытка и не жертвоприношение. Это часть его метода познания жизни.

— Боюсь, этот ответ столь же непонятен мне, как и труды мистера Хеймнара.

Лэйд вздохнул.

— В те далекие времена, когда он в ясные дни сохранял подобие человеческого рассудка, пусть и заблудившегося среди иллюзий и форм, мне удалось выпытать у него основной принцип работы. Той работы, которую он выполняет вот уже много лет. И заключается он в том, что… Вы знакомы с законом исключенного третьего[144]?

Уилл неуверенно кивнул.

— Может, в общих чертах. Боюсь, я не очень-то сведущ в классической логике, хоть и изучал ее в свое время.

— Тогда представьте себе исключение второго, — предложил ему Лэйд, подмигнув, — Уже интереснее, а?

— Как это?

— Сложно объяснить. В ту пору, когда мистер Хеймнар был не канонизированным святым, а обычным человеком, он вкратце сформулировал для себя универсальный метод познания, с которым по доброте душевной ознакомил и меня. Принцип этот был новаторский, но, в общем-то, укладывающийся в прокрустово ложе диалектики. Он посчитал, что мир невообразимо сложно устроен и двигаться в его познании линейно — то же самое, что двигаться меж звезд без путеводной нити. Слишком много отвлекающих факторов, мешающих трезвой беспристрастной оценке, слишком много миражей на пути и второстепенных вычислений, отдаляющих от сути.