– Те воины никогда не разграбят нашу прекрасную Италию, потому что ни северным, ни восточным границам Европы уже не угрожает опасность. Варвары давно осели на континенте, и теперь их потомки населяют Францию, Британию и Германию. Тех же, кто продолжал заниматься грабежами и насилием, изгнали навсегда. Теперь люди заново учатся строить города. Но твоя страна... Там до сих пор царят печаль и нищета. Никто не возделывает плодородные степи – бескрайние земли пропадают зря! Разве что попадется безумный охотник вроде твоего отца. Таково наследие чудовища, имя которому – Чингисхан. Золотой Ордой зовут ту землю, где впустую гибнет прекрасная трава.

Я замолчал, спохватившись, что слишком уж разошелся.

Амадео кивнул. По мрачному взгляду я понял, что он осознал размах бедствия.

– Ты все равно поедешь? – нажимал я. – Все равно вернешься туда, где столько страдал?

– Да, – прошептал он. – У меня была мать, но я ее не помню. Без отца она, должно быть, осталась совсем одна. А он, естественно, погиб. На него сыпались потоки стрел. Стрелы я помню. – Он умолк, стараясь воскресить в памяти давние события, и внезапно застонал, словно от острой телесной боли, и добавил: – Бесцветный, унылый мир.

– Ты прав, – сказал я.

– Ты позволишь отвезти им хоть немного...

– Если хочешь, одари их богатством.

Он долго молчал, а потом тихо, как будто сам себе, признался:

– Мне нужно увидеть монастырь, где я писал иконы. Увидеть место, где я молил ниспослать мне силы жить закопанным в землю. Таков обычай, но ты и сам знаешь, правда?

– Прекрасно знаю, – ответил я. – Видел, когда отдавал тебе Кровь. Видел, как ты идешь по коридорам, раздавая пропитание тем, кто продолжал жить и голодать, полузамурованными в кельях, ожидая, когда свершится воля Господа. Они спрашивали, когда ты обретешь мужество присоединиться к ним. Но ты писал потрясающие иконы.

– Да, – отозвался он.

– А отец ненавидел их за то, что они не давали тебе творить и стремились сделать из тебя монаха.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно только сейчас это осознал – вполне возможно, так оно и было. А потом поразил меня глубоким замечанием:

– Так в каждом монастыре, Мастер, – тебе ли не знать? Воля Божья превыше всего.

Меня потрясло выражение его лица. К кому он обращался – ко мне или к своему отцу?

Чтобы добраться до Киева, понадобилось четыре ночи.

В одиночестве я проделал бы этот путь значительно быстрее, но я нес Амадео, прижимая его к себе, закутав в подбитый мехом плащ, чтобы защитить от ветра.

Наконец к началу пятой ночи, на закате, мы домчались до развалин города, который когда-то был столицей Киевской Руси. Мы перепачкались пылью, меховые плащи почернели и сливались с ночью, что позволяло нам скрываться от смертных глаз.