Загнав «Форд-Т» в переулок, из которого просматривался выезд на мост, Томас поднял убранный в ноги карабин и подсоединил к нему новый магазин.

– Твой контакт – человек надежный? – спросил он, проверяя заряд электрической банки.

– Более чем, – ответил я и приготовил к бою второй метатель Гаусса.

Сыщик кивнул, с болезненной гримасой прикоснулся к повязке на шее и ничего не сказал.

В тишину вечернего города вплетались привычные звуки: хлопки пороховых двигателей, стук подков по мостовой, протяжные гудки паровых катеров да крики уличных продавцов, но очень скоро молчание стало тяготить меня, и я спросил:

– Как ты догадался, что жертвы – сиятельные? Выколотые глаза – это вовсе не очевидно.

Томас достал карманные часы, взглянул на циферблат и убрал их обратно.

– Шесть пальцев, – произнес он наконец. – У одной из жертв на руке было шесть пальцев.

– И что с того? – ничего не понял я из этого объяснения.

– Сила падших изменяет тела. У сиятельных дети с физическими отклонениями рождаются куда чаще, нежели у простых людей.

– Первый раз слышу.

– Просто здесь, в Новом Вавилоне, кровь сиятельных сильна. Она калечит лишь сознание, но не тело, – невесело усмехнулся сыщик. – В Новом Свете сиятельных было много меньше изначально, кровь давно ослабла, начали рождаться уроды.

– Я не знал.

– В любом случае насчет первых двух жертв у меня уверенности не было. Но когда выяснилось, что третья убитая работала в цирке шапито…

– В газетах писали – все жертвы были проститутками.

– Циркачка или шлюха – так ли велика разница для почтенной публики? – скривился сыщик. – Третья жертва работала в шапито. У нее даже был собственный номер, она умела дышать под водой.

– Полезный талант.

– Полезный, – отстраненно кивнул Смит. – Ее запирали в стеклянном кубе и заливали воду. Она захлебывалась. Потом воду сливали, ее откачивали и возвращали к жизни. И так – выступление за выступлением. Дрянь, а не жизнь.

– Но лучше так, чем лишиться сердца, – решил я, машинально потирая грудь с левой стороны. – Намного лучше.

– Никто и не спорит, – поморщился Томас, которого этот разговор привел в откровенно дурное расположение духа.