— Что там? — вскинулась девушка.

— Ты погоди, — наслаждаясь каждым моментом, промурлыкала Лавиани. — Порой вы с Мильвио говорили слишком громко, и я слышала некоторые фразы. Одна из них оживила мои старые воспоминания. Я колебалась какое-то время, но после решила, что ведь ничего страшного не случится, если я оставлю тебя ненадолго, а сама смотаюсь через половину мира и, чем шаутты не шутят, попытаю удачи. Ты бы не одобрила, поэтому я и не стала ничего рассказывать. Кроме того, с тех пор как я была в Велате, минуло двадцать лет. Дом могли продать, он мог сгореть, новый хозяин, при должной удаче, мог обнаружить тайник. Но мне… тебе… нам очень повезло. Так что вот мой подарок. Надеюсь, это хоть как-то искупит все то, что я устроила в последние недели.

Шерон взяла тяжелый сверток, развернула ткань, и в ее руках оказалась книга. Переплет был светло-коричневым и в то же время насыщенно-желтым, словно растаявший свечной воск, твердым, местами растрескавшимся, немного шершавым от долгих лет существования.

Отвратительный. Почти до тошноты. Точно так же отвратителен, как странные насечки на фолианте, плохо зажившие, похожие на фигурные шрамы.

— Ты знаешь, что это? — Она подняла взгляд на наблюдавшую за ней Лавиани, заставляя не разжимать пальцы и дальше касаться обложки.

— Человеческая кожа, я, полагаю.

Да. Переплет был из кожи человека, и Шерон чувствовала бледное эхо чужой смерти. Чужих смертей, точнее. Многоголосицу, слабо шепчущую ей в уши, столь слабо, что она вряд ли когда-нибудь смогла бы разобрать слова.

Углы книги защищал неизвестный черный металл, возможно серебро, корешок тоже сделали из него, а на нем жестокий мастер выдавил кричащий череп, когда-то привлекший внимание сойки.

Шерон открыла книгу, посмотрела первую страницу, тихо охнула, сказав:

— Говорят, что иногда они писали тексты на спинах своих жертв, а затем отправляли эти ходячие письма друг другу. Но книги… я не слышала о таком.

Каждая из сотен страниц была не из бумаги, а тоже из человеческой кожи. Гораздо более тонкой и мягкой, чем обложка, на которой прекрасно читались темно-бурые, витиеватые буквы старого наречия.

Вот откуда у нее возникло впечатление о множестве смертей. То, что она держала в руках, заключало в себе гибель десятков, если не сотен, несчастных.

— Ты сможешь ее читать?

Шерон на мгновение показалось, что в голосе Лавиани послышалось сочувствие. Но такого не могло быть. Сойка и сочувствие — совершенно несовместимы друг с другом.

Она стиснула зубы так, что стали видны желваки, и тут же вздохнула, расслабляясь, приказывая шепоту замолчать.