Распрощавшись с Декси, Тори миновал притихший двор и, оглушительно скрипнув так и не смазанной калиткой, на цыпочках просочился в дом, надеясь остаться незамеченным. Тепло и свет сонной гостиной обняли его за плечи, заставив веки стремительно поползти вниз, а усталость – навалиться с удвоенной силой.

Тори лениво стянул ботинки, не удосужившись даже наклониться, и собирался было направиться к лестнице, как вдруг ему на глаза попался конверт, белеющий на комоде у двери. Он повертел его в руках, всматриваясь в переплетения голубой печати на лицевой стороне и выведенный идеальным почерком адрес, и неаккуратно надорвал бумагу, едва не повредив содержимое. Тори сощурился: то ли от тусклого света вычурного светильника в виде ландыша, купленного матерью несколько лет назад, то ли от того, что он никак не мог поверить собственным глазам.

«Дорогой Тори!

Приветствую тебя и надеюсь, что ты читаешь это письмо в добром расположении духа. Не хотел начинать чрезмерно официально… Но надеюсь, ты простишь мне эту вольность.

Полагаю, ты несколько удивился, получив от меня вести. Что ж, признаюсь, я и сам удивлён, но поверь, я не мог не написать тебе, пусть и понял это так поздно. Уповаю на то, что ты не забыл меня за эти два года или не подумал, что я забыл тебя. Я хранил память о нашем путешествии и каждый день мысленно возвращался в то время. Почему же я не написал раньше? Что ж, думаю, ты и сам помнишь, на какой ноте мы с тобой распрощались. Признаюсь, наш последний разговор (и всё, что за ним последовало) ранил меня до глубины души. Как бы я ни старался, я не смог понять тебя и твоё решение… Оно так претило всему моему естеству, что я пронёс эту обиду сквозь многие месяцы, пока не оказался здесь, за письменным столом с пером в руке.