– Сэрим, – прошептала она, садясь на постели и прижимая одежды к груди. Сидше лежал рядом и размеренно дышал; не то спал, не то просто делал вид, что спит. – Он же обещал дать мне совет!

Оглянувшись на Сидше напоследок, она накинула хисту на плечи – и тихо выскользнула из покоев.

…Сэрим обнаружился там же, где и в первую ночь, на самом верху башни. Правда, небо на сей раз не хмурилось и не нависало над самой головой, и туман внизу не вспучивался пышными серыми лохмотьями; была ясная ночь, точнее, самый её излёт, когда восток постепенно розовеет, затем белеет – и наконец вспыхивает раскалённым светоносным золотом; время, когда воздух особенно прозрачный, а звуки разносятся очень далеко… Флейта покоилась на груди, за отворотом хисты; на широком бортике стоял небольшой чайник и две пиалы из тонкого ишмиратского фарфора, а рядом высилась горстка засахаренных фруктов и цветочных лепестков. Сам Сэрим сидел тут же, рядом, свесив ноги в пустоту и опираясь спиной на столб, поддерживающий своды.

– Присаживайся, – улыбнулся он, увидев её. – Думал уже, ты не придёшь… И угощайся. Соскучилась, небось, по домашним сладостям?

В груди стало тепло; тугой, холодный узел внутри будто ослаб немного, пусть и не исчез до конца.

– Соскучилась, – улыбнулась Фог, устраиваясь на бортике; подумав, она подогнула под себя обе ноги, как привыкла уже. – Откуда только им здесь взяться, домашним?

– Из Шимры, знамо дело, – ответил Сэрим, и его улыбка превратилась в каверзную усмешку. – Лорга, видать, подготовил угощение для своих ишмиратских гостей… а я навестил его кладовые и позаимствовал немного. Разве ж это тяжёлая провинность?

– Не провинность, а обязанность, – в шутку исправила его Фог, обхватывая ладонями тёплую пиалу, прозрачно-белый фарфор, расписанный лепестками чийны. От чайного настоя, прозрачно-янтарного, исходило благоухание – нежное, точно воздух над цветущими садами по весне, и самую малость терпкое. – Как было не наведаться! Сласти для кого? Для ишмиратцев. А мы кто?

– Ну я, положим, северянин, – ответил он и невозмутимо подхватил с блюда несколько ароматных лепестков, жёстких и хрустящих от сахарной корочки. – Родился недалеко от Белых гор; ох, и дикие это места были в то время… Ни отца, ни матери я не знал; воспитывал меня эстра, но и он сгинул, когда у него случился сброс. Так что учился я, считай, сам у себя, жил подаянием – играл на флейте и показывал в деревнях безыскусные чудеса. К чаю вашему и к сладостям пристрастился, когда покинул родные края, как думал, навсегда, и отправился на восток в тщетной надежде расстаться с собственным прошлым… – Он задумчиво качнул пиалу в руке, сделал глоток и снова улыбнулся. – Впрочем, это дело давнее. Сейчас-то, я, пожалуй, ничейный: с севером распрощался, но больше нигде корней не пустил, хоть и повидал жизнь и там, и здесь.