– Почему бы и нет?

Поначалу он и впрямь двигался неумело. Но мало-помалу, под трели флейты и перезвон золотых браслетов у Зиты на руках начал плясать быстрей и попадать в такт, а затем, разгорячившись, и вовсе сбросил хисту, оставаясь в одном чёрном нижнем платье.

– Хэй, хэй! – хохотала Зита, отплясывая с ним среди столов, под бряканье кружек и хлопанье в ладоши. – Да тебе не эти бархатные туфли надо, а добрые сапоги с серебряными подковками, чтоб танцевать веселей!

Сидше ничего не отвечал – дыхания не хватало; на щеках у него проступил румянец пятнами, а волосы на висках чуть взмокли… Фог любовалась им – тем, как гибко и ловко он двигается, как подхватывает Зиту и кружит её. Но в то же время завидовала и, пожалуй, немного боялась; сердце ёкало всякий раз, когда бледная рука капитана оказывалась у Зиты на талии или пояснице, а ещё больше – когда эти двое в танце ненароком прижимались друг к другу.

Прижимались, чтоб тотчас же разойтись.

«А они хорошо смотрятся вместе, – с тоской думала Фог. – Красивые… А я обычная».

Размышлять об этом было и больно, и сладко, как расчёсывать зажившую царапину.

…Когда Сидше утомился – или, верней сказать, Зита нашла себе новую добычу, молодую дружинницу со светлыми, коротко остриженными волосами – он подсел к Фог, разом осушил почти половину её чаши – и улыбнулся, тяжело дыша.

Он словно сиял, и глаза у него сияли тоже.

«Красивый», – пронеслось в голове снова.

– Понравилось? – спросила Фогарта, и голос у неё дрогнул.

– Приятно учиться тому, что не приносит вреда, – ответил Сидше мягко.

Она не сразу осознала сказанное, а когда поняла, то захотела обнять его крепко-крепко. Но почему-то вышло так, что он обнял её первым – разгорячённый, в повлажневшем нижнем платье из тонкой ткани… После этого не получалось ни думать, ни тревожиться – мысли путались, разбегались, а если и складывались во что-то, то это что-то непременно оказывалось непристойным.

Сидше же улыбался так, словно об этом знал.

…Фог проснулась ближе к утру, в зыбком сумраке, резко, словно от пощёчины. Было холодно; пахло дымом, гурнами, по́том, сырым камнем и старым деревом – словом, так, как всегда, если в старые залы набивается сразу много народу, причём с дороги. Впрочем, за ширму ни посторонние звуки, ни запахи почти не попадали – работало ещё стремление, вложенное с ночи.

Ощущение близкой опасности было острым, тревожным.

Помаявшись немного, Фог осторожно выползла из-под руки Сидше – он шевельнулся, но не проснулся, измотанный плясками – и медленно пошла через пиршественный зал, кутаясь в хисту, сейчас, в отсутствие света, казавшуюся серой. Иногда приходилось переступать через людей или лужи вина… Дружинник, стоявший на страже, ничего не сказал, лишь кивнул в знак приветствия.