От неожиданности Фог ответила честно:

– О том, что, наверное, Мирру теперь не стоит называть «котёнышем».

Эсхейд расхохоталась:

– И впрямь, совсем уже большой вырос, скоро и вовсе лоргой станет… Ну, вот и пришли.

Они очутились перед большими арочными дверями. Справа и слева стояла стража, седоусые могучие дружинники – и, судя по тому, как поглядывали они на Эсхейд, их преданность прежнему лорге была отнюдь не поверхностной и легковесной.

Перед Фог стража расступилась, а затем снова загородила путь.

– Покуда государь жив, его слово – закон, – произнёс один из дружинников мрачно. Похоже, что он и сам уже знал, что жить Захаиру осталось недолго. – И гостью он ждёт лишь одну.

Эсхейд не стала спорить, лишь пожала плечами:

– Тогда мы подождём здесь.

Расправив плечи, Фог толкнула арочные двери – и шагнула через порог.

…внутри было душно, темно и пахло скорой смертью. Морт клубилась под потолком – рваная, сизая, тревожная. Огромные покои были совершенно пусты. Ровно посередине, напротив наглухо занавешенного окна, стояла огромная кровать под балдахином; на четырёх столбиках по углам висели сияющие кристаллы, излучающие ровный, неяркий желтоватый свет, который ложился на постель четырьмя непересекающимися кругами. Ближе к изголовью, на деревянной приступке сидел бородатый лекарь-южанин, благоухающий травами и микстурами.

Когда Фог прошла в покои, то над кроватью показалась почерневшая рука и сделала знак приблизиться.

– Иди… сюда, – прозвучал хриплый голос. – А ты прочь пошёл, шарлатан.

Лекарь, собрав склянки, безмолвно удалился; на его мясистом лице была печать искреннего горя, и, уходя, он бормотал:

– Такой великий человек, такая воля – и такая злая смерть, да…

Приблизившись, Фог поняла, что он имел в виду: лорга гнил заживо. Раны, нанесённые морт-мечом, всегда получаются разными, а Эсхейд… слишком много в ней было гнева и печали. Вскрытая грудная клетка гноилась; почерневшие, точно обугленные рёбра просвечивали даже сквозь повязку; культя тоже сочилась чем-то белесоватым, смрадным. Любой другой человек на его месте давно бы умер, но только не Захаир: десятки, если не сотни средств, которыми он поддерживал силу и здоровье, теперь не давали ему испустить дух.

«А ещё воля, – подумала Фогарта. – Да, пожалуй, теперь я понимаю, о чём говорил лекарь».

В глазах у лорги светилось такое мрачное упрямство, что кожа покрылась мурашками.

– Всё же пришла, – произнёс он хрипло. – Садись.

Сесть можно было либо на приступку, либо на пол, либо на постель; Фог выбрала постель. На болезни и смерти, даже самые жуткие, она давно уже насмотрелась – и не боялась теперь; даже противно не было. От одеял и подушек пахло травами, сильнее даже, чем гниением. Она потянулась было к его руке, чтобы если не исцелить, то хотя бы облегчить боль, но лорга остановил её, обнажая в улыбке жутковато белые зубы: