А я развернула коробку и достала оттуда мужское кольцо, а потом вся замерла, когда Киллиан перевел на меня черный взгляд.
— Я не шучу.
Еще один шаг.
— Ария, — с болью сглотнул мужчина. — Имей виду, если подойдешь ко мне ближе… Я тебя не отпущу.
А в следующую секунду Киллиан подходит сам, оказывается рядом так быстро, что я даже не заметила его движений. Меня целуют: в щеку, в висок, в губы — настойчиво, влажно, горячо. Не глядя надела на его палец кольцо — мне показалось правильным, чтобы Киллиан тоже имел его, как доказательство, что тот целиком и полностью принадлежит мне. А я ему (как он сказал?) — давно и, наверное, навсегда.
Меня крепко прижимали к себе: собственнически, тесно, как будто я могла исчезнуть. Одним только поцелуем Киллиан выбивал из меня весь воздух, заставляя сердце колотится так бешено и так рвано, что я всерьез испугалась за свое здоровье. Мне не дали сказать и слова, подняли на руки, развернули спиной к столу и уложили прямо на бумаги.
— Ария, — выдохнул Киллиан хрипло, прижимая меня ближе. Я на миг испугалась, когда почувствовала чужое дикое возбуждение через ткань юбки, но быстро сдалась под напором непрекращающихся поцелуев.
Трудно не понять, насколько Киллиан нетерпелив до ласк и прикосновений: он смотрел на меня жадно, а зрачок заволок светло-серую радужку — там снова горела бездна. Я уверена, Киллиан видел тоже самое — и мое безумие, и желание, разрывающее изнутри. Мужчина спустился ниже, поцеловал мою шею. Прикусив кожу, из-за чего я вскрикнула, спустился влажными поцелуями еще ниже: на сгиб плеча, на ключицы…
— Господин Аспид, — вдруг раздался голос госпожи Луиз. Женщина тут же ойкнула, а я моментально залилась краской, осознавая за каким занятием нас застукали.
А Киллиану все равно: он довольно мурлыкнул мне в шею, наслаждаясь моей робостью и краснотой кожи, впился в бедра еще сильнее, наверняка оставляя на них синяки и холодно приказал, не прекращая выцеловывать бьющуюся жилку на шее:
— Позже, Луиз.
— Киллиан, — испуганно прошептала я, сгорая от стыда. — Отпусти. Сейчас же!
И безапелляционное:
— Нет.
Я уперлась руками в каменную грудь, но куда там!
— Но господин Аспид, — совсем уж дрожащим голосом пролепетала домовая. — Вас ожидает советник Кан.
— Подождет. Выйди. Живо.
Киллиан поддел ладонью мою шею, притянул лицо ближе, вдыхая запах моих волос, поцеловал висок, зажмуренные глаза, губы…
— Но там… там чрезвычайная ситуация…
Киллиан тяжело вздохнул и отстранился, наконец-то дав мне нормально вдохнуть воздуха. У меня горело все: вплоть от кончиков ушей до самых пальцев ног. И мужчине это невероятно нравилось: его глаза стали совсем черные, когда он оглядел учиненный им беспорядок.
Волосы ужасно растрепались, губы распухли от поцелуев, юбка задралась… и приоткрывала кружево чёрных чулок, обтягивающих мои бледные бедра. Киллиан расставил руки по обе стороны от меня и впился пальцами в стол. До побеления кожи, до скрежета ломаемого дерева!
— Это что такое, Арриия?! — тихо спросил мужчина, мрачно разглядывая мои ноги.
— Чу-чулки, — испуганно ответила я, напрочь позабыв о госпоже Луиз. Потому что по окну стремительно начал бить град, а по стенам пополз иней! И вдруг стало как-то очень-очень страшно — мага напротив постепенно поглощала тьма.
Киллиан прикрыл глаза, глубоко душа. И спустя несколько секунд оглушающей тишины, меня безмолвно подняли на руки и понесли на выход.
— До свидания, госпожа Луиз, — смущенно пробормотала я домовой, мимо которой мы проходили.
— До свидания, госпожа Ария.
Лица домовой я не разглядела, но была уверена: та тихо и задушено смеялась!
— Чулки, — хрипло повторил Киллиан, стремительно спускаясь на первый этаж. И следующие его слова прозвучали как-то угрожающе: — Как только я вернусь, ты обязательно покажешь мне их, душа моя!
— Оообязательно? — мой язык заплетался. Щеки горели, а еще я мысленно проклинала Энни с ее превосходными модными идеями!
— Обязательно!
Меня выбросило в Гоэль максимально незаметно — секунда, и я уже валялась у себя в кровати: такая же красная, как атласная ленточка от подарка.
* * *
Зимний воздух был на редкость теплым и серым; туман легким поцелуем коснулся его щеки. Когда господин Кан приблизился к лошади, она наклонила голову, будто признавая в нем своего хозяина или даже друга. Черная лошадь изучала мужчину большими одухотворенными глазами, и советник короля задумался о другом взгляде — непроницаемом, белом, наполненным такой же пустотой, как пространство меж звезд. Что его пугало больше всего? Была ли то смерть или же нечто более ужасное — всепоглощающая бездна, не знающая ни пощады, ни человеческого тепла?
А когда-то
Советник почувствовал, как воздух вдруг похолодел.
— В последнее время вы часто заняты, ваше высочество, — сказал господин Кан, не оборачиваясь.
— Ты оторвал меня от невероятно важного и приятного дела, Кан, — раздался сзади ледяной голос Аспида. — Надеюсь у тебя действительно что-то серьезное.
Господин Кан в последний раз погладил лошадь и обернулся, опираясь на обсидиановую трость. Заснеженная аллея королевского замка Арундел больше не казалась ему привлекательной.
— Да, господин Кайдзен. Вашему отцу стало хуже. По протоколу вы должны присутствовать в момент его смерти, чтобы принять королевскую силу.
Лицо Аспида было одной непроницаемой маской. Что господин Кан хотел увидеть в глазах этого уже взрослого мужчины? Горечь от потери близкого?.. Ликование? Упоение? Он сам не знал ответа на свой вопрос.
— Протокол, — усмехнулся кронпринц. — Как часто вы ему следуете, господин Кан?
Мужчина вздрогнул от намека. Всего один вопрос — а ему словно дали затрещину.
Советник отдавал себе отчет во
* * *
— Себастьян Кайдзен! — донесся снизу голос учителя. — Где вас только носит? Пошевеливайтесь, Себастьян Кайдзен!
Мальчик обреченно оторвался от окна. Это был красивый зимний вечер. Дети, наряженные в снежинки, играли на площади, лепили снеговиков, смеялись и толкали друг друга в огромные сугробы. А это кто? Красная шапка, дорогой шарф с гербом герцогства… среди толпы вдруг показалась Фессалия Хэмилтон, странная девочка, которая часто присылала ему любовные письма.
Витрины были разукрашены разноцветными огоньками — пошлые ухищрения магов, пытающихся создать рождественское настроение. Те, кто любил Рождество — счастливчики или глупцы. Себастьян верил, что не являлся ни тем и ни другим.
Он нашел учителя в библиотеке. Приставная лестница высотой от пола до потолка шла вдоль высоких книжных полок. Учитель Кан стоял на середине ее, в дешевых тонких брюках мышиного цвета и в белоснежной рубашке, вероятно, зашитую сотни раз. Очевидно, господин Кан не мог позволить себе тратить деньги на одежду, в конце концов он являлся простым учителем. Не говоря ни слова, он указал на полки слева, мальчик подкатил туда приставную лестницу. Позади них, на длинном деревянном столе уже лежали расставленные шахматы и увесистая стопка учебников.
— Где же, она? — пробормотал молодой мужчина, прищурив узкие раскосые глаза со слегка нависшим верхним веком. — А, вот! Лови, Себастьян.
Он снял с полки толстенный том и бросил его с пятиметровой высоты, книга приземлилась на ковер с глухим стуком, прямо перед ногами мальчика. Тот посмотрел вверх на учителя, а мужчина глянул вниз на мальчика. Весь его вид выражал недовольство.
— Я же сказал, лови!
— Простите, учитель Кан, — прозвучал спокойный ровный голос. Мальчик поднял с пола том, зашелестел страницами. Текст был на древнем языке, значит оригинал. — Сегодня мы будем изучать герпетологию*?
Учитель резво соскочил с лестницы.
— Ты начнешь изучать змей самостоятельно, Себастьян. — Учитель впервые посмотрел на него озабоченно. — Ты должен прятать книгу ото всех! Читай ее лишь ночью с едва заметным светом от свечи. Ты меня понял, Себастьян Кайдзен?
Раскосые карие глаза вперились в него с опасностью. Мальчик лишь кивнул, предпочтя не обращать внимание на странное поведение учителя.
— Что ж, довольно разговоров! К делу, Себастьян! — воскликнул господин Кан, отодвинув мальчика также небрежно, как обычно разговаривал. Он обошел стол и склонился над шахматной доской, вглядываясь в нее. — Ты играл в шахматы с самим с собой?