Эймерик с невозмутимым видом наблюдал за происходящим, потом подошел к доминиканцам и нотариусу; те стояли возле трупов солдат. Отец Хасинто дал ему большую Библию, уже раскрытую на тринадцатом псалме. Однако инквизитор стал листать страницы уверенными пальцами и читать вслух: «За то возгорится гнев Господа на народ Его, и прострет Он руку Свою на него и поразит его, так что содрогнутся горы, и трупы их будут как помет на улицах. И при всем этом гнев Его не отвратится, и рука Его еще будет простерта» [36].
Озадаченное «аминь» ознаменовало конец чтения. Потом священники пропели традиционную для доминиканцев
– Что мы теперь будем делать, магистр? – спросил отец Хасинто, идя рядом с Эймериком. – У нас больше нет солдат, а из Авиньона они прибудут не раньше чем через несколько недель. Может, действительно стоит обратиться к Эбайлу?
– У меня есть другая мысль, – ответил инквизитор. – Вы видели в замке знамена Богородицы?
– Нет, но мы можем сделать одно из гобелена. На некоторых вытканы священные образы. Что вы задумали?
Эймерик подождал, пока подойдут отец Ламбер, отец Симон и нотариус, и объявил:
– Мы устроим шествие. Сегодня же, до обеда. Спустимся со знаменем в Шатийон и соберем народ. Потом предложим сформировать ополчение.
– Мне кажется, это несколько опасно, – в голосе отца Хасинто слышалось сомнение.
– Не опаснее, чем оставаться здесь и ждать.
– А Семурел? – возразил отец Ламбер. – Если он действительно на стороне еретиков, ваша идея ему не понравится.
– Хотел бы я посмотреть на человека, – Эймерик гордо выпятил грудь, – который посмеет напасть на церковное шествие. Никакое насилие не способно ни сокрушить, ни победить Церковь. И если защитник чудовищ еще не сошел с ума, он это прекрасно понимает.
Незадолго до того, как колокола пробили Третий час, четверо доминиканцев вышли из замка. На каждом была белая ряса и черный плащ с капюшоном. Отец Ламбер с трудом держал тяжелое распятие, снятое с драпировки в обеденном зале; отец Симон нес Библию, отец Хасинто – знамя из гобелена с изображением успения Девы Марии, которое закрепили на двух жердях, сколоченных в форме креста. Эймерик нес дарохранительницу, внутри которой был изображен Иисус – он не стал освящать облатки, не зная, мирно ли пройдет их шествие.
У самых ворот Филипп предпринял последнюю попытку уговорить доминиканцев позаботиться о своей защите.
– Позвольте хотя бы моим помощникам сопровождать вас.
– Присутствие даже одного вооруженного человека разрушит весь наш замысел, – покачал головой Эймерик. – К тому же у меня есть для вас еще одно задание. Заключенные по-прежнему ничего не ели?
– Нет, отец. Как вы приказывали, им не давали ни пищи, ни воды.
– Выберите троих из них. Ребенка, девушку и взрослого. Самых слабых.
– Если не считать
– Да, но нужен только один. Убедитесь, что ребенку не меньше девяти лет, в этом возрасте его уже можно допрашивать, как взрослого. Надеюсь, вам не придется заниматься своим ремеслом, но если это все же случится, не хочу, чтобы пострадали слишком маленькие дети.
– Преклоняюсь перед вашей мудростью и человечностью, – улыбнулся Филипп. – Что делать с этими тремя?
– Снимите кандалы и отведите каждого в отдельную комнату, где им было бы удобно. А потом подайте вино.
– Вино? – изумление читалось не только на лицах Филиппа и доминиканцев, но и сеньора де Берхавеля, который вышел проводить священников.
– Да. Вино – сколько захотят. И больше ничего.
Отдав распоряжение, Эймерик в сопровождении монахов отправился в Шатийон. Стоял теплый, почти жаркий день, и в тени высоких ветвистых лиственниц, к которым вплотную подступал ельник, шагалось легко и приятно. Тропинку с обеих сторон окружали непролазные заросли рододендронов, а в их густой тени прятались кустики черники. Однако камни, усеивавшие дорожку, оказались такими острыми, что больно кололи даже через подошву обуви, быстро утомляя ноги доминиканцев.
Лишь один Эймерик, блуждая взглядом где-то далеко в горах, словно не испытывал усталости. Только принесенные порывом ветра обрывки голосов отца Ламбера и отца Хасинто, которые шли немного позади, вернули его в реальность:
– Почему в Лангедоке его называли Святым Злодеем? – спросил первый, тяжело дыша под грузом распятия.
– Люди говорили – у него две натуры. То он справедливый и человечный, то жестокий и безжалостный. Те, кто видел инквизитора в разные моменты жизни, порой не верили, что это один и тот же человек.
– Вести себя согласно обстоятельствам – наша обязанность. Простому народу часто непонятны такие вещи.
– Да, но скажу вам, что я и сам…
Эймерик ускорил шаг. Слышать этот разговор ему было не обидно, но неприятно. Еще в детстве требовательная и холодная мать донья Лус упрекала Николаса в двуличности, видя в ней склонность к трусости и обману. Последние обвинения были несправедливы, но в главном она оказалась права. С тех пор любое воспоминание о матери, даже вызванное вещами, которые имели к ней весьма отдаленное отношение – такими, как прозвище Святой Злодей, – неизменно расстраивали Эймерика.
Миновав часовню Сен-Клер, доминиканцы подошли к мосту через ручей. При виде процессии в черно-белых рясах крестьяне побросали свои орудия и побежали в деревню.
– Неужели испугались? – спросил удивленный отец Симон.
– Как бы то ни было, продолжаем путь, – ответил Эймерик.
Перейдя на другую сторону ручья, они увидели, что из Шатийона навстречу им движется толпа. Крестьяне, ремесленники, солдаты, подмастерья и купцы; мужчины и женщины, старики и дети, здоровые и калеки, все в традиционных нарядах этих мест.
– Друзья или враги? – несколько встревоженно спросил отец Ламбер.
– Друзья. – Губы Эймерика тронула едва заметная улыбка. – Сразу видно.
Доминиканцы оказались в кругу дружелюбных лиц и протянутых рук. Некоторые пытались прикоснуться к одежде священников, другие крестились при виде дарохранительницы, третьи становились на колени или падали ниц.
– Помогите нам, отцы!
– Да благословит вас Господь!
– Верните Бога в эти земли!
– Изгоните демонов! Сожгите их!
В хаосе радостных и умоляющих криков трудно было что-либо понять. И хотя такой шум и многолюдная толпа всегда раздражали Эймерика, сейчас он чувствовал удовлетворение, словно выиграл битву, ощущая свою власть над всеми этими душами. В этой власти выражались неодолимая сила Церкви и его собственная концепция религии.
Инквизитор отыскал взгляд отца Симона, заметив слабую улыбку на бледных сухих губах старика. Тот понял просьбу Эймерика и поднял худую руку, чтобы благословить толпу. Тотчас воцарилась тишина. Старик негромко запел
Когда хор зазвучал в полную силу, Эймерик, глядя прямо перед собой, пошел вперед, а следом за ним – другие доминиканцы. Толпа расступилась, чтобы сомкнуться вновь за их спинами. Поющий молитву людской поток устремился в Шатийон.
Солдаты Семурела, выстроившиеся у дороги, ведущей в деревушку, казалось, не знали, что делать. Наконец они отступили в сторону, преклонив колени перед дарохранительницей и огромным распятием, которое с удвоенной энергией поднимал над головой отец Ламбер.
Увидев аптекаря, стоявшего в дверях своей лавки, Эймерик подозвал его к себе.
– Мы так долго ждали этого, отец. – Тот сиял от оказанной ему чести.
– Знаете ли вы, что все солдаты умерли? – спросил инквизитор, сверля аптекаря взглядом.
– Нет, но это меня не удивляет. Настой паслена мало что может сделать, если колхикум принят в больших дозах.
Эймерик поднял глаза на замок Шалланов, который возвышался над церковью и крытыми каменной черепицей домами.
– Эбайл здесь?
– Нет, но Семурел в Шатийоне.
– Хорошо. – Губы инквизитора изогнула недобрая улыбка. – Значит, сегодня мы встретимся с ним лицом к лицу.
К шествию присоединялись всё новые жители деревни. Кто-то отгонял с дороги мулов и других животных, кто-то посыпал соломой уличную грязь, смешанную с навозом, хотя это не помогало.
Благословляя людей, лавки, деревянные домишки, четверо доминиканцев подошли к трактиру Трех королей, где брала начало широкая дорожка, ведущая к церкви и замку Шалланов.
Эймерик остановил шествие и что-то тихо сказал аптекарю. Тот исчез в таверне. А потом вернулся вместе с трактирщиком, подмастерьем и служанкой. Они принесли небольшой стол, который по указанию инквизитора поставили прямо на перекрестке.
Одним прыжком Эймерик ловко вскочил на это возвышение, возможно, казавшееся довольно нелепым. Но фигура инквизитора, сухощавого и высокого, сейчас выглядела очень внушительно. Решительным жестом он попросил собравшихся прекратить песнопения и молитвы. Потом медленно обвел взглядом толпу.
Поднял бровь, закрыл глаза. Лицо было сосредоточенным.
– Господь наш! – воскликнул он. – Молю тебя, защити этих людей и их слуг-доминиканцев от ужасов и бедствий, которые злой дух еретиков, заклятых врагов нашей церкви, насылает на эти долины.