Толпа встретила эти слова дружным «аминь», в нем слышались энергия и жажда освобождения. Тогда Эймерик, потрясая дарохранительницей, с суровым выражением лица еще шире расправил плечи и замолчал. Собравшиеся затаили дыхание.
Выдержав долгую паузу, инквизитор обратился к жителям деревни:
– Добрые люди Шатийона, верные последователи Римской Церкви! Слишком долго вам пришлось терпеть проповеди ложных, варварских доктрин, вдохновленных самим Люцифером. Папа Урбан послал нас сюда, чтобы вас освободить. Наверняка вы слышали много плохого об инквизиторах. Но ведь не инквизитором был Авимелех, который разрушил город Сихем и убил своих сводных братьев. И не инквизитором был Замврий, истребивший семью и весь род неверного Ваасы. Матери-Церкви порой приходится обнажать меч и безжалостно вонзать его в сердца врагов Христа, хитрых и сильных. Чтобы защитить вас, простых и добрых людей. Но для начала нужно честно, без утайки, рассказать нам о бедах, которые с вами приключились. Вы готовы это сделать?
Человек сто заговорили разом, стараясь перекричать друг друга. Голоса слились в оглушительный гул. Эймерик тут же почувствовал раздражение и был вынужден снова поднять над головой дарохранительницу. Постепенно воцарилась тишина.
– Вы доверяете своему аптекарю? – спросил он.
– Да, – почти хором ответила толпа. Лишь несколько человек недовольно заворчали.
– Тогда пусть он говорит от имени всех. Каким притеснениям подвергаются добрые христиане Шатийона?
– Во-первых, отец, – аптекарь подошел к подножию импровизированной сцены, – сеньор Семурел принуждает жителей деревни – кроме тех, кто готов исполнять
Собравшиеся с единодушным одобрением встретили эти слова – значит, проблема для этих мест была действительно ощутимой. Но Эймерик ожидал услышать гораздо больше, чем эти мелочные жалобы. Он понял, что смех, которым на площади встретили уродца с ослиной головой, был для людей чуть ли не единственным способом выразить свое недовольство, не боясь подвергнуться наказанию; и не без горечи подумал – доведется ли ему хоть раз в жизни увидеть, как люди будут протестовать против чего-то, не связанного со сбором налогов или принудительной сдачей части урожая?
– Почему вы не жаловались епископу Аосты? – нахмурившись, спросил он.
– Наш приходской священник так стар, что с трудом читает мессу, – с ироничной улыбкой ответил аптекарь. – А епископ всегда готов выслушать только богатых или нищих; для простых людей, которые трудятся на этих землях и зарабатывают столько, что едва хватает прокормить семью, времени у него нет.
«Да…» – подумал Эймерик. Этими людьми руководят вовсе не высокие идеи, а, скорее, обида на то, что их значимость не признается. То есть обычная зависть.
Сколь бы презренными ни были в глазах инквизитора мелочные чувства собравшихся, он решил использовать их в своих интересах:
– Мы здесь, чтобы освободить вас от податей и всех остальных притеснений. Однако наши солдаты мертвы, а подкрепление прибудет не скоро. Поэтому обращаюсь к вам. Кто из жителей Шатийона готов взяться за оружие, примкнув к служителям Господа, и помочь нам выполнить свою миссию?
Над головой мгновенно вырос лес рук – и этот единодушный порыв сопровождали воодушевленные возгласы.
Шум еще не утих, когда откуда-то сверху раздался голос:
– Священник, кто позволил тебе набирать ополчение на моих землях?
Эймерик поднял голову. На склоне горы, у подножия замка, стоял сеньор Семурел в окружении отряда всадников. Возле него переминался с ноги на ногу растерянный пастор без глаза.
Семурел грациозно спрыгнул с коня. Встал, широко расставив ноги, одной рукой взялся за удила, а другую положил на рукоять меча. Бледный, суровый, он явно ждал ответа.
Эймерик впился в соперника пристальным взглядом, словно пытаясь оценить его силу. Толпа затихла в напряженном ожидании. Вдруг инквизитор принял величественную позу, которая выражала его крайнее раздражение – и поднял вверх дарохранительницу, как копье.
– Видите, сеньор Семурел, у меня с собой дарохранительница для причащения. Если хотите, встаньте на колени, и я благословлю вас.
Слова инквизитора застали Семурела врасплох. Преклонить колени значило бы подчиниться, отказ от благословения был равносилен открытому признанию ереси, а отступление давало бы Эймерику полную свободу действий.
Пробормотав что-то себе под нос, Семурел собрался было встать на колени, но тут же выпрямился и, изменившись в лице и заметно нервничая, сказал:
– Я здесь не для того, чтобы получить твое благословение. Отвечай мне. Кто позволил тебе собирать ополчение и сеять вражду на этих землях?
Эймерик подумал, что если бы можно было выбирать себе врагов, он предпочел бы Семурела. Потом поднял дарохранительницу, насколько позволяли длинные рукава, и начал читать: «Ave Maria gratiae plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus…» [37].
Как и следовало ожидать, толпа, обступившая стол, упала на колени, подхватив молитву и громогласно вознося хвалу Божьей Матери: «…et benedictus fructus ventris tui, Jesus. Sancta Maria, Mater Dei…» [38].
Один офицер хотел обнажить меч, но Семурел удержал его руку своей. Он попытался что-то сказать, но его никто не слышал. Побледнев как мел, кастелян вскочил на лошадь. Взглядом, полным упрека, окинул толпу у ног инквизитора и ускакал в сопровождении всадников. Лишь старик-пастор остался на месте, не зная, что делать. Наконец и он присоединился к молитве. Дружное «аминь», завершавшее «Аве Марию», победным криком пронеслось над Шатийоном.
– А теперь, – воскликнул Эймерик, – сровняем с землей дома еретиков! Больше никаких податей, больше никаких притеснений!
Собравшиеся словно только этого и ждали. Натыкаясь друг на друга, показывая, куда бежать, они с воплями помчались по улицам деревни. Кто-то раздавал старые мечи, трезубцы, алебарды, лопаты с острыми краями. Людской поток во главе с доминиканцами растекался по Шатийону. Теперь это была не процессия, а неуправляемая, бушующая гневом толпа вооруженных людей.
Первый дом еретика, двухэтажный, деревянный, с соломенной крышей, не подожгли только потому, что огонь мог перекинуться на соседний. Однако столы, стулья и всю домашнюю утварь выбросили из окон и сломали. Потом разрубили веревки, скреплявшие каркас. Дом обмяк, словно выпотрошенный, и рухнул, превратившись в груду бревен и соломы. На его развалинах охваченный праведным гневом отец Симон тут же стал проводить обряд экзорцизма.
Печальная участь постигла жилища всех еретиков, которые встретились на пути. Немного погодя Эймерик схватил аптекаря за плечо:
– Где дом Отье? Это очень важно.
– Там, за рекой, на краю деревни. Мы как раз туда идем.
Дом
В «гостиной», служившей одновременно и кухней, и столовой, отец Хасинто, положив знамя Богородицы, подошел к Эймерику:
– Магистр, вы не боитесь, что теперь будет трудно успокоить толпу?
– Даже если и так? – пожал плечами Эймерик. – Они ведь уничтожают вещи, а не убивают людей. Разрушать дома еретиков разрешено Тулузским собором 1229 года.
– Я говорю прежде всего о том, как это воспримет Семурел.
– Сейчас он ничего не станет делать. Будет ждать, пока все успокоится.
В гостиной не нашлось ничего особенного, кроме безобидных и даже бесполезных на первый взгляд пузырьков с лекарствами, выстроившихся длинными рядами в стеклянном шкафу. Однако в спальне Эймерика заинтересовал сундучок, в котором лежали несколько рукописных томов разных размеров в старых переплетах.
Инквизитор полистал один из них и ухмыльнулся:
– А вот это мы заберем с собой. Почитаем в Усселе. Мне кажется, здесь много интересного.
Был уже почти Девятый час, когда доминиканцы подошли к подножию горы, где стоял замок Уссель. Их сопровождали двадцать жителей Шатийона, самых хорошо вооруженных, а также четверо мальчишек, которые тащили мешки с едой, бурдюки с маслом и вином. Остальные ополченцы остались в деревне под командованием аптекаря – им поручили навести порядок и следить за действиями Семурела.
Бросив взгляд на Шатийон, Эймерик увидел, что дом Отье уже горит. За рекой поднимались еще два столба густого дыма, уносимого ветром в сторону гор.
На душе у инквизитора стало легко и спокойно. Его агрессия утихла, удовлетворенная видом пламени, которое пожирало дома еретиков, и уступила место ощущению абсолютной чистоты. Словно все следы грязи теперь были стерты. Это освежало и бодрило примерно так же, как ледяной воздух после бани.
В таком приподнятом настроении он поприветствовал Филиппа и сеньора де Берхавеля и отдал распоряжения на вечер. Потом быстро пообедал хлебом и сыром, съел кусочек мяса, выпил кружку пива и уединился с отцами в большом зале, чтобы изучить найденные у Отье книги.