Мы поднимаемся из пены, размыкаем уста…

И поем в идеальный унисон на мидасане — самом распространенном человеческом языке. И единственном, что хорошо знаком каждой сирене. Не то чтобы слова важны. Соблазняет людей музыка. Наши голоса эхом уносятся в небеса и возвращаются назад с ветром. Мы вдвоем звучим как целый хор, и навязчивая мелодия, нарастая и усиливаясь, пробирается в сердца экипажа, пока корабль наконец не останавливается.

— Матушка, вы слышите? — спрашивает принц высоким мечтательным голосом.

— Я не уверена… — отзывается стоящая подле него королева.

И осекается, когда мелодия захватывает над нею власть. Как по команде каждый на борту застывает. Тела их неподвижны, глаза устремлены на воду. Сосредоточившись на принце, я пою все нежнее. И в следующий миг наши взгляды встречаются.

— Боги, — выдыхает он. — Это ты.

Принц улыбается, из его левого глаза скатывается слезинка.

Я завершаю песнь, и голос мой превращается в тихий гул.

— Любовь моя, — молвит принц, — наконец-то я тебя нашел.

Затем хватается за выбленки и вглядывается вниз, упершись грудью в деревянный борт и протягивая руку в надежде коснуться меня. На нем бежевая рубашка, шнуровка на груди расслаблена, рукава разорваны и слегка поедены молью. Его корона — тонкий золотой обруч — выглядит так, будто от неосторожного движения может сломаться. Принц кажется унылым и нищим.

Но тут я вижу его лицо.

Нежное и округлое; кожа — что лакированное дерево, а глаза — пронзительная чернота. Волосы беспорядочно вьются на голове — прекрасный хаос из петель и спиралей. Калья была права, принц похож на ангела. Он изумителен, если честно. Его сердце станет отличным трофеем.

— Ты так красива, — говорит королева, благоговейно взирая на Калью. — Я таких прежде никогда не видела.

А та с первобытной улыбкой поднимает руку и манит королеву в океан.

Я вновь сосредотачиваюсь на принце, который все еще отчаянно тянется ко мне.

— Любовь моя, — умоляет он, — поднимись на борт.

Я качаю головой и продолжаю напевать. Вторя моему убаюкивающему голосу, стонет ветер.

— Тогда я сам приду к тебе! — восклицает принц, как будто у него вообще был выбор.

Со счастливой улыбкой он бросается вниз, и в ту секунду, когда тело его с плеском погружается в воду, я знаю, что королева уже тоже сдалась на милость моей кузины. Звук от их падения что-то пробуждает в экипаже, и они все разом начинают кричать.

Пятьдесят человек перевешиваются через борт, цепляясь за веревки и дерево, с ужасом разглядывая развернувшуюся в океане картину. Но никто не осмеливается прыгнуть следом, чтобы спасти своих правителей. Я чувствую их страх, смешанный с растерянностью, которая возникает каждый раз, стоит нашей песне утихнуть.

Я смотрю в глаза своего принца и поглаживаю его мягкую ангельскую кожу. Нежно, положив одну руку на его щеку, а другую — на тонкокостное плечо, я целую его. А затем, едва ощутив губами вкус, тяну принца вниз.

На глубине я прерываю поцелуй. Песнь моя давно уже не звучит, но принц все еще очарован. Даже когда вода заполняет его легкие, а рот судорожно открывается в поисках воздуха, принц смотрит на меня с восхищением и страстью.

Захлебываясь, он касается пальцами своих губ.

Рядом мечется королева. Хватается за горло и отталкивает Калью прочь. Та рассерженно цепляется за лодыжку жертвы и удерживает ее, не давая подняться на поверхность. Лицо королевы искажено презрительной усмешкой, когда она пытается сбежать. Напрасно. Хватка сирены — что тиски.

Я поглаживаю умирающего принца. День моего рождения только через две недели. Эта вылазка была подарком для Кальи: возможность взять в руки королевское сердце и назвать его своим пятнадцатым. Мне нельзя забирать сердце на две недели раньше срока, нельзя нарушать самое священное наше правило. Но передо мной медленно умирает принц. Принц со смуглой кожей и синими, как океан, губами. Волосы его колышутся, точно черные водоросли. Своей непорочностью он напоминает мою первую жертву. Мальчика, который помог моей матери превратить меня в нынешнее чудовище.

«Такое милое личико», — думаю я.

И провожу пальцем по губе бедного принца, наслаждаясь умиротворением на его лице. А затем испускаю вопль, недоступный прочим. Вопль, который разрывает кожу и рассекает кости. Вопль, каким моя мать могла бы гордиться.

Одним движением я вонзаю кулак в грудь принца и вырываю его сердце.

Глава 3 ЭЛИАН

Глава 3

ЭЛИАН

Формально я убийца, но предпочитаю считать это одним из лучших своих качеств.

Я поднимаю кинжал, в лунном свете любуясь блеском крови, пока она не впиталась в сталь и не исчезла. Оружие выковали на мое семнадцатилетие, когда стало ясно, что убийство уже не просто увлечение. «Неприлично мидасскому принцу размахивать ржавыми железяками», — заявил король. И с тех пор я ношу с собой волшебный клинок, который так быстро пьет кровь убитого, что я едва успеваю насладиться ее видом. Похоже, это куда приличнее. Если не сказать театральнее.

Я перевожу взгляд на мертвое существо на палубе.

«Саад» — могучее судно размером с пару обычных кораблей, способное вместить команду в четыреста человек, но сейчас их в два раза меньше, ибо превыше прочего я ценю преданность. Корму украшают старые черные фонари, а бушприт тянется вперед, пронзая воздух, точно кинжал. «Саад» гораздо больше, чем просто корабль. Это оружие. Полночно-синего цвета, с парусами кремовыми, как кожа королевы, и палубой блестящей, как кожа короля.

Палубой, ныне ставшей прибежищем для окровавленного трупа сирены.

— Разве она не должна сейчас растаять? — спрашивает Колтон Торик, мой старпом.

Торику чуть за сорок, он обладатель безупречных белых усов и выше меня на добрых четыре дюйма. Каждая его рука размером с мою ногу, в общем, он тот еще здоровяк. В летние месяцы, как сейчас, Торик носит обрезанные шорты, а то ткань протирается на коленях, и белую рубаху с черным жилетом, перевязанным красной лентой. Это подсказывает мне, что пусть он многое воспринимает серьезно — на самом деле, почти все, — но роль пирата в этот список, похоже, не входит. Другое дело матросы вроде Кая — он несерьезен абсолютно во всем, да еще и одевается как почетный представитель бесславной команды ксапрарских воров.

— Так странно, — говорит Торик. — Сверху она совсем как человек.

— Есть чем полюбоваться, да?

Он густо краснеет и отводит взгляд от обнаженной груди сирены.

Конечно, я понимаю, о чем он, но где-то посреди морских просторов я разучился испытывать страх. И уже не смотрю дальше плавников и кроваво-алых губ или глаз, сияющих двумя разными цветами. Люди вроде Торика, хорошие люди, видят, кем эти существа могли бы быть: женщинами и девочками, матерями и дочерьми. Но я вижу все как есть: чудовищ, животных, тварей и дьяволов.

Я не хороший человек. И вряд ли был им когда-то.

На наших глазах кожа сирены начинает растворяться. Волосы ее растекаются океанской зеленью, чешуя пенится. Даже ее кровь, не успев запятнать палубу «Саад», начинает бурлить, пока не обращается в морскую пену. А через минуту и она исчезает.

За эту их особенность я благодарен. Умирая, сирены возвращаются в океан, а значит, нет нужды их сжигать. Или сбрасывать гниющие трупы в воду. Может, я и не хороший человек, но мне хватает доброты быть благодарным за самый спокойный вариант.

— Что дальше, кэп?

Кай возвращает шпагу на место и замирает рядом с Мадрид, моей второй помощницей. Кай, как всегда, в черном одеянии, сшитом из кожаных лоскутов, и в перчатках с открытыми кончиками пальцев. Каштановая шевелюра по бокам выбрита, как и у большинства уроженцев Оморфии[5], где эстетичность ценится превыше всего. В его случае даже превыше морали. К счастью для Кая — и, наверное, для всех нас, — Мадрид мастерица пробуждать в людях порядочность. Для профессиональной убийцы она до странного этична, и их отношения смогли удержать Кая от падения на самое дно.

Я одариваю его улыбкой. Люблю, когда меня называют кэпом. Капитаном. Как угодно, только не «господин», «мой принц», «ваше королевское высочество сэр Элиан Мидасский» и что там еще верноподданные выдают между нескончаемыми поклонами. «Кэп» подходит мне так, как никогда не подойдет положенный титул. Несмотря ни на что, я больше пират, чем принц.

Все началось, когда мне было пятнадцать, и за следующие четыре года океан я познал лучше, чем что-либо еще. На Мидасе меня все время клонит в сон. Необходимость вести себя как принц выматывает, и разговоры даже с приятными мне придворными столь утомительны, что глаза закрываются сами собой. А вот на борту «Саад» я почти не сплю. Словно и не устаю вовсе. Внутри все дребезжит и пульсирует. Сила бьет ключом, будто по венам моим мчатся жидкие молнии. Я всегда начеку и так преисполнен волнения, что, пока команда отдыхает, я лежу на палубе и считаю звезды.

Я складываю из них фигуры, а для фигур придумываю истории. О тех краях, где я был или побываю. О морях и океанах, которые мне только предстоит бороздить, о людях, что вскоре пополнят команду, и о дьяволах, коих я еще не убил. Трепет предвкушения всего этого никогда не стихает, даже когда моря несут смертельную угрозу. Даже когда я слышу знакомую песнь, что проникает в душу и заставляет меня верить в любовь как в первый раз. Опасность только обостряет мою жажду.