Я парировал удар. Ничего, сейчас оценишь мой боевой стиль. Вряд ли ты такой видел. Хоть раз в жизни. Тебе не понравится.

Он атаковал вновь, ловко, быстро. Целился вбок, крутанул кистью, перенаправил секущий удар вверх, рассчитывая рубануть меня под руку, в живот, грудь. Хорошо, но недостаточно. Мой клинок встретил его атаку, высек искры. Повел сильно вверх и в сторону.

Улыбнулся, увидев в его взгляде непонимание.

Что, съел. Гнев, копившийся перед битвой, выплеснулся наружу. Холодный, дающий силы действовать.

Атаковал. Резко, неожиданно, не доведя защиту до конца. Полоснул его по руке, задел, рассек толстый стеганый халат — считай тегиляй. Сразу же рубану еще раз, целясь слева в его правый бок. Он отпрянул. Клинком прикрыться успел в последний момент. Сабли вновь высекли искры. Разлетелись, но на довороте мне вновь удалось повредить ему доспех. Защита страдала.

Но, надо признать, кровь я ему пока не пустил. Плотно набитый халат держал легкие удары к телу. Рвался сам, но защищал хозяина. Здесь нужна более глубокая атака, более сильная, четкая. Но, этого хмыря надо брать живым. Живым! И только так.

Он сделал выпад, я отразил, откинул его клинок. Удары начали сыпаться то слева, то справа. Быстрые, ловкие, верткие. Но моя защита отбивала их. Опыт и верно поставленные движения давали о себе знать.

Техника татарина была хороша. Минус — привычка побеждать быстро. Не встречал он еще опытных фехтовальщиков. А здесь крепкий орешек в моем лице. Такой не расколоть, зубы обломаются. Но, если подумать, крымчак уступал даже Нижегородцу. В поединке парень, которого я одолел, даже будучи навеселе, сразил бы степняка.

Я рубанул из защитной стойки, целился в правую руку. Вновь рассек ткань. Лицо врага исказилось. Что, достал и до тела?

— Шайтан!

Татарин взбесился, кинулся вперед.

— Алга!

Не получается победить? Злишься? Это хорошо. Ошибок больше совершишь.

Я ушел вбок. Но он тоже повернулся, продолжил свой быстрый и ловкий натиск. Тут я его и подловил. Встретил клинок на клинок, свел и резанул по запястью. Брызнула кровь. Рука перестала слушаться своего хозяина.

— Собака!

А за это по зубам получишь…

Он отскочил, перехватил саблю левой. На лице его я видел бешенство. В глазах безмерную, лишенную всякой человечности злость. Но за ней все отчетливее прослеживался страх. Идущий из глубин души ужас следующий по пятам за пониманием того, что победить не удастся. Что вот она — смерть. Или позор плена.

Пока мы фехтовали бой вокруг завершался.

Мои люди победили. Добивали тяжело раненых, оглушали, сопротивляющихся, начинали стаскивать сюда к кострищу. Я понимал, что все они смотрят на то, как я бьюсь с предводителем татар. Они ждут от меня победы. Хотят видеть, как русский человек одолевает в этом поединке. Сотни лет их предки терпели набеги степняков. В крови уже сложилось нечто вечное. Некое стремление доказать себе, что и на вас, татар, есть управа. И даже этот мелкий бой становился для тех, кто его видел символом победы русского оружия, русского воина над тем ужасом, что приходит из Поля.

Я действовал на автомате. Исход боя и так уже ясен. Осталось до конца измотать противника, обезоружить, оглушить, скрутить.

— Все назад! — Закричал я. — Это мой бой. Один на один!

Пара человек и Ефим, стоявшие ближе всех и жаждущие влезть помочь вмиг отбросили эту идею. В голосе моем слышался резкий, недвусмысленный приказ. Говорил зло, холодно.

— Дело чести. — Холодно и тихо произнес я, смотря в глаза степняка.

— Шайтан! — Заорал татарин и кинулся на мою саблю, раскинув руки.

Сдаваться не хотел, решил погибнуть.

Правая его истекала кровью. Левая почти не слушалась, саблю держал с трудом. Он устал. Я измотал его поединком. Не только физически, но и эмоционально. С каждым новым ударом он понимал вот она — смерть перед ним. Сама старуха с косой стоит за спиной этого молодого русского боярина — меня. Манит пальцем. Показывает на острую косу. Ухмыляется.

Его рывок мне был на руку.

Резко вскинул саблю, отбросил его клинок. Крутанул так, что рука, сжимающая оружие, взметнулась вверх. Левая моя перехватила ее. А правая, коротким ударом эфесом сабли врезалась в его лицо.

— А…

Он выронил оружие. Руки инстинктивно дернулись. Нос точно сломан, возможно, повреждена скула и выбито несколько зубов. Провел подсечку. Татарин рухнул на спину, неловко распластавшись. Я пнул его, ударил раз, другой. Он откатился, перевернулся на живот. И я сел сверху.

— Ы…Ы…

Он пытался сопротивляться, поднимался. Но пара тычков окровавленной рожей в холодную землю возымели эффект. Выкрики превратились в бессвязные стоны. Затем в мольбу о пощаде.

Я привычными движениями заламывал руки ему за спину, скручивал. Пара мгновений и готово. Упакован и готов к допросу.

Встал, осмотрелся.

Мои люди стаскивали пленных к кострищу. Туда уже было отправлено несколько крупных бревен, чтобы добавить света. То, что горело и дымилось вокруг пытались прибрать. Не дать огню разгореться сильнее и распространиться на постройки.

Трое служилых людей орудовали у горящего дома. Скидывали снопы с крыши. Растаскивали то, что уже занялось. Спасти строение уже не удастся, нужно не дать перекинуться пламени на конюшню. Хотя здесь все достаточно сыро и влажно. Вряд ли разгорится сильнее, особенно если люди будут мешать.

— Ура, товарищи! — Я вскинул саблю в победном жесте. — Ура!

Победа наполняла душу радостью, счастьем. Да, маленькая — всего лишь разбойников разбили. Но, победа!

Люди смотрели на меня. Их лица, усталые, напряженные, собранные менялись. Появлялось в них что-то возвышенное, одухотворенное.

— Победа за нами!

Опустил клинок, осмотрелся. Работы еще много. Очень много, а людей мало. Ефима не вижу и Григория. Надо их найти, поручить важные дела. Сам хочу пройтись по округе, все осмотреть. Где-то же должны быть схроны. Припрятанное воровское барахло.

— Всех пленных сюда, поближе! Этого… — Я указал на схваченного мной татарина. — Сторожить особо.

Схватили мы многих. Десятка три побитых, пораненных, испуганных до крайности людей. Примерно треть из них — женщины. Они в отличие от мужиков не сопротивлялись. Большинство из них не пыталось бежать. По крайней мере далеко, через болото. Приняли свою злосчастную долю, смирились. Или надеялось на то, что смогут прикрыться статусом пленниц и рабынь.

Поглядим, что выйдет.

Широким шагом я пересек центральное пространство, где царил полный разгром. Двинулся к шалашам в темноту.

— Григорий! — Позвал громко.

— Здесь я. — Донеслось из темноты. Через мгновение добавилось. — Пшел, смерд. Давай.

Затем последовала ругань, звук смачной затрещины, вновь ругань. Подьячий появился, ведя двоих ошалевших и жмущихся друг к другу мужиков. Полуголых, заспанных, пьяных.

— Вот, собираем всех. — Он хмыкнул. Пнул одного из идущих. — Живее, собака.

Хорошо сработано. Как я пояснял на первом инструктаже, так и вышло.

— Спасибо тебе, товарищ. — Я протянул ему руку. — Молодец, ведьму убил.

Руку он пожал, но в глазах служилого человека промелькнул страх.

— Ох, боярин. — Он тяжело вдохнул. — Натерпелись мы. Каюсь, струхнул. Она как выпрыгнула. Я прямо всю ее силу бесовскую ощутил. Как зыркнула на меня. Язык показала. Длиннющий, не бывает такой у человека. Сердце сразу в пятки. Потом, как завоет…

Я смотрел на него. Как вот сказать взрослому человеку, что это просто безумная баба. Никаким колдовством здесь и не пахнет. Свели с ума, заставили плясать под свою дудку. Вот и весь ответ.

— Гляжу, ты с чертом бьешься. — продолжал Григорий. — Вижу, обман это. Черт такой же, как и у нас в поселке. Ряженый. А тут она, как кинется мимо, как чары творить начнет. Ух, чертова баба. Думал все, конец нам. Ну и… Вскинул пистоль и бах.

— Да, попал хорошо. Свалил ее. — Добавил чуть с опозданием. — Бог помог.

Выстрел действительно был хорошим. А если учесть, что испытывал подьячий в этот момент — отличным.

— Рот ее поганый заткнул и перекрестился сразу. Надеюсь, издохла, не оживет. Сжечь бы. Или на части порубить, в болоте утопить. — Григорий судорожно дотронулся до своей бороды, погладил, перекрестился. Добавил волнительно — Что думаешь? Может, колом осиновым? А?

М-да, темные вы. Раз такими вещами испугать даже тебя, человека читать умеющего, можно. Какие чары, подьячий? О чем ты? Просто девка дурная, где-то найденная, обученная. Слушались ее и боялись. А верховодил здесь кто-то другой. Думаю, кто-то из тех, кто за столом сидел. Но, все они мертвы. Спросить некого.

— Не верю я в колдовство, Григорий. Я же тебе там еще, когда мы атамана освободили от разбойников, сказал. Не верю.

— Дело твое, боярин. Но я бы ее сжег.

— Э нет. — Я хлопнул его по плечу. — Мы ее в город повезем.

— Что, зачем? — В глазах его я видел непонимание и даже некие признаки ужаса.

— Все видеть должны, что Маришка мертва. Кончилось ее время. Наше настало.

— Так ведь… — Он продолжал сомневаться.

— Ты не опасайся. Поговорим с попами. В Воронеже же церквей много. Они люди сведущие, что с ведьмой делать надо. Чего скажут, то и сделаем. Но вначале — показать надо всем. Скажут сжечь — сделаем прилюдно. Утопить, порубить, хорошо, но тоже прилюдно.

— Зачем? — продолжал упорствовать Григорий.

— Чтобы не пошли слухи, будто выжила она. Чудом спаслась. Колдовством прикрылась. И чертей покажем, и ведьму. Всему народу честному. Знать люд должен, что убили ее. — Я криво усмехнулся. Ситуация с этой бабой напоминала мне творящееся во всем царстве с правителями земли русской. — Так что повезем.